– Знакомая, – сказала Вика.
Мы стояли в книжном. «Москва» на Тверской, второй этаж, секция поэзии. Я держала в руках сборник Шимборской — для библиотеки, списали старый экземпляр, нужен новый. Вика стояла у стеллажа напротив — в кашемировом пальто, с Олегом, выбирали подарок.
Олег увидел меня первый. Улыбнулся — широко, искренне. Он всегда был вежливый. Из тех мужчин, которые запоминают имя с первого раза и спрашивают «как дела?» так, что веришь — ему правда интересно.
– О, привет! Сто лет не виделись! – сказал он. Посмотрел на Вику. – Вик, это же Наташа. Подруга твоя.
Вика стояла вполоборота. Я видела её профиль — тонкий нос, скулы, серьга с камнем. Дорогая. Маленькая. Из тех, которые не блестят, но стоят столько, сколько я получаю за месяц.
– Знакомая, – сказала она. Не повернулась.
Одно слово. Семнадцать лет — в одно слово. Знакомая. Не подруга. Не «Наташка, привет!». Не «О, сколько лет!». Знакомая. Как соседка по лестничной клетке. Как продавщица в булочной. Как никто.
Олег посмотрел на жену. Потом на меня. Смутился — я видела. Он не понимал. Или понимал, но не хотел при мне.
Я стояла с Шимборской в руках. «Вид с зёрнышком песка.» Шесть-десять-а рублей. Для библиотеки. Из бюджета — двести тысяч в год на комплектование. На тысячу двести читателей. Сто шестьдесят шесть рублей на человека в год. Вот моя арифметика. Вот мой мир.
Семнадцать лет назад мир был общий.
Две тысячи девятый. Первый курс филфака. Вика — с хвостиком, в джинсах за восемьсот рублей, с рюкзаком из секонда. Я — такая же. Мы сели рядом на первой лекции. Зарубежная литература, профессор Каменский, Гомер. Вика наклонилась и шепнула: «А правда, что Одиссей двадцать лет домой шёл? Это как маршрутка из Бутово.» Я засмеялась. Каменский посмотрел поверх очков. И всё — мы подружились. Так. Навсегда. Или — на семнадцать лет. Что оказалось не одно и то же.
Общежитие — одна комната на четверых, но мы были вдвоём в своём углу. Она болела каждую осень — горло, температура, голос пропадает. Я носила ей бульон из столовой — жидкий, невкусный, с плёнкой жира — и она пила его из стаканчика и говорила: «Наташка, ты мне как мама, только лучше, потому что не ругаешь за оценки.»
Госы — я писала ей шпаргалки. По зарубежной литературе. Мелким почерком, на папиросной бумаге. Байрон, Диккенс, Золя, Кафка. Она прятала в рукав. Я писала четыре часа. Она сдала на четвёрку. Я — на пятёрку. Без шпаргалок. Она обняла меня после экзамена и сказала: «Без тебя — двойка. Ты это знаешь.»
Я знала.
После универа разошлись — не в смысле дружбы, в смысле карьеры. Я пошла в библиотеку. Районную, на окраине, между поликлиникой и «Пятёрочкой». Четырнадцать лет. Тысяча двести постоянных читателей. Девяносто четыре книги прочитала за последний год — не для работы, для себя. Потому что люблю. Потому что книги — это то, ради чего я живу. Тридцать одна тысяча рублей в месяц. Это моя зарплата. Я не стыжусь. Мне хватает — на квартиру (съёмная, однушка, Бирюлёво), на еду, на книги, на Дениса (он учитель истории, получает примерно столько же). Мы не бедные. Мы — бюджетные. Разница есть, но не все её видят.
Вика пошла в маркетинг. Начинала с ассистента — сорок тысяч, бегала за кофе, верстала презентации. Потом — менеджер. Потом — старший. Потом — руководитель. Три года назад — директор отдела маркетинга в IT-компании. Зарплата — раз в десять-двенадцать больше моей. Я не спрашивала точно. Она не говорила. Но по ресторанам, по одежде, по отпускам — видно. Мальдивы. Кашемир. Серьги с камнями, которые не блестят.
Три года назад она начала фильтровать.
Это было незаметно — как трещина в стекле. Не слышно, но видно, если присмотреться. Она перестала отвечать на сообщения сразу — раньше через минуту, потом через час, потом через день, потом — прочитано. Перестала звать в кафе — те, где мы ходили, стали «не мой уровень, там кофе на молоке из-под коровы, я теперь хожу в другое место». Перестала общаться с бывшими коллегами из первого агентства — сказала мне: «Я теперь в другой среде. Мне важно окружение. Ты понимаешь.»
Я сказала: «Понимаю.» Не поняла. Но не спорила. Семнадцать лет. Бульон из столовой. Шпаргалки на папиросной бумаге. Не спорят с человеком, которому носила бульон.
Полгода мы ещё виделись. Раз в месяц. Кафе — уже её выбор, дорогое, я заказывала чай и салат, она — сет из шести позиций и вино. Платила за двоих — без спроса. Я говорила: «Вик, давай пополам.» Она улыбалась: «Наташ, ну какой пополам. Не парься.»
Не парься. Как будто мои деньги — не деньги. Как будто мой чай за триста рублей — подачка, которую она оплачивает из милости.
В феврале она спросила.
Мы сидели в кафе — на Патриарших, стеклянные стены, авокадо-тост за семьсот рублей. Я пила чай. Она — латте на миндальном.
– Наташ, – сказала она. Между глотками. Легко. – А сколько ты вообще получаешь?
Я могла соврать. Могла промолчать. Могла сказать «нормально» — универсальное слово, которое ничего не значит и всех устраивает. Но я не вру. Не умею. Четырнадцать лет в библиотеке — научилась многому, но врать — не научилась. Книги не учат врать. Книги учат говорить правду и видеть, что будет.
– Тридцать одну, – сказала я.
Вика держала чашку. Латте — с пенкой, с рисунком, бариста нарисовал листок. Она смотрела в чашку. Долго. Три секунды? Пять? Я не считала. Но пенка осела.
Она поставила чашку. Достала кошелёк. Положила деньги — за двоих, как всегда. Но в этот раз — не улыбнулась.
– Ладно, – сказала она. – Побегу.
Встала. Надела пальто — кашемир, бежевый, без пуговиц, на запахе. Ушла. Каблуки по плитке — цок-цок. Дверь — стеклянная, тяжёлая — закрылась медленно.
Я сидела с чаем. Остывшим. Триста рублей. И понимала: это был последний разговор.
Я написала через неделю: «Вик, как дела?» Прочитано. Не отвечено. Через три дня — ещё раз: «Может, увидимся?» Прочитано. Не отвечено. Через неделю — просто сердечко. Прочитано.
Сорок три дня тишины. Я считала. Не специально — просто каждое утро открывала диалог и видела: прочитано. Прочитано. Прочитано.
Денис сказал: «Напиши прямо: что случилось?» Я написала. Прочитано.
Потом был день рождения Кати. Общая подруга. Из университета. Катя — переводчик, работает с немецким, живёт обычно, ходит обычно, дружит обычно. Без фильтров.
Катя позвала нас обеих. Я пришла — в своём платье, которому четыре года, с книгой в сумке (привычка — без книги из дома не выхожу, как без ключей). Вика уже там — в другом платье, новом, тёмном, с Олегом.
Я подошла. Сказала: «Привет, Вик.» Улыбнулась. Протянула — не руку, просто — себя. Семнадцать лет. Бульон. Шпаргалки. Бродский.
Вика повернула голову. Буквально — повернула. В другую сторону. Как от сквозняка. Как от запаха. Как от меня.
Олег рядом замер. Посмотрел на жену. Потом на меня. Я видела — ему стыдно. Но он промолчал. Взял Вику под руку и увёл к столу.
Я простояла секунд десять. Посреди Катиной кухни, с подарком в руках — книга, Довлатов, «Компромисс», потому что Катя любит Довлатова — и смотрела в спину Вики. Кашемир. Серьга. Каблуки.
Катя подошла.
– Что случилось?
– Не знаю. Она не разговаривает.
Катя узнала потом. Вечером, после вина, Вика сказала ей — не шёпотом, Вика не умеет шёпотом:
– Мне неприлично дружить с такими. Библиотекарь за тридцать тысяч — это несерьёзно.
Катя передала мне. Слово в слово. «Неприлично.» «С такими.» «Несерьёзно.»
Я сидела дома. Денис был рядом — проверял тетрадки, девятый класс, Столетняя война. Я сказала ему. Он отложил тетрадку. Посмотрел на меня. Снял очки.
– Это не подруга, – сказал он. – Это аудитор. Она тебя проверила — и списала.
Списала. Как старую книгу. Как экземпляр, который больше не нужен. Штамп «списано» — красный, квадратный. Я ставлю такие каждый месяц на книги, которые пришли в негодность. Ветхие, потрёпанные, с оторванными корешками. Списываю. Убираю с полки. Освобождаю место.
Вика освободила место. В своей жизни. От меня.
Прошло два месяца. И — книжный магазин. «Москва» на Тверской. Шимборская. Вика. Олег.
«Знакомая.»
Олег смотрел на меня — растерянно, неловко. Вика — вполоборота, не поворачивается. Знакомая. Семнадцать лет.
Я стояла с Шимборской в руках. Загнутая страница — сорок четвёртая. Привычка. Не пользуюсь закладками. Загибаю уголок. Вика когда-то говорила: «Ты варвар. Книги нельзя гнуть.» Я отвечала: «Книги — живые. Они не обижаются.»
Люди — обижаются.
– Знакомая, – повторила я. – Да. Семнадцать лет — знакомая. С первого курса. Вместе готовились к госам. Я писала ей шпаргалки по зарубежке. Мелким почерком, на папиросной бумаге. Байрон, Диккенс, Кафка. Четыре часа. Она сдала на четвёрку.
Вика повернулась. Медленно. Я увидела лицо — скулы, серьга, тональный крем. И глаза. Холодные. Как стеклянная стена кафе на Патриарших.
– Наташа, не надо, – сказала она тихо.
– Вместе жили в общежитии, – продолжила я. – Она болела каждую осень. Горло, температура. Я носила ей бульон из столовой. Жидкий, с плёнкой. Она пила из стаканчика и говорила: «Наташка, ты мне как мама».
– Наташа.
– В двадцать пятом я нашла в списанных первое издание Бродского. «Урания», восемьдесят седьмой год. Ленинградское отделение. Суперобложка — потёртая, но целая. Библиотека списывала — ветхость. Я забрала. И подарила ей на день рождения. Потому что она его любила. Или — делала вид.
Олег стоял рядом. Смотрел то на жену, то на меня. Книга в его руках — подарочное издание чего-то, я не видела названия — замерла на полпути к кассе.
– Олег, – сказала я. – У вашей жены в моей библиотеке оформлен читательский билет. Номер четыреста двенадцать. Она не приходила три года. С тех пор как узнала, что я получаю тридцать одну тысячу.
Вика побледнела. Под тональным — видно. Скулы стали острее.
– Ваша жена перестала со мной здороваться, – сказала я Олегу. – Не потому что я изменилась. Не потому что предала. Не потому что обидела. Потому что тридцать одна тысяча. Потому что — неприлично. Она так сказала общей подруге: «Неприлично дружить с такими.» С такими — это со мной. Библиотекарь. Четырнадцать лет. Тысяча двести читателей. Девяносто четыре книги за год. Тридцать одна тысяча. Вот такая дружба, Олег. Семнадцать лет — и ценник.
Вика стояла неподвижно. Рука — на полке с книгами. Пальцы — на корешке. Я не видела, какой корешок. Может, Бродский. Может, нет.
Я повернулась к ней.
– Бродского можешь не возвращать, – сказала я. – Он тебе нужнее. Там — про то, что остаётся от человека, когда исчезает всё остальное. Почитай. Если ещё читаешь.
Я взяла Шимборскую. Пошла к кассе. Заплатила — шестьсот десять рублей. Из библиотечного бюджета. Чек — для отчётности. Положила в сумку. Рядом с книгой, которую читала в метро — Дидион, «Год магического мышления». Загнутая страница — сто тринадцатая.
Вика и Олег стояли у стеллажа. Я не оборачивалась. Но слышала тишину — книжный магазин, второй этаж, секция поэзии. Тихо. Только кассовый аппарат. Только страницы — кто-то листал рядом.
На улице шёл дождь. Мелкий, московский, октябрьский. Я вышла без зонта. Пошла к метро. Шимборская в сумке промокнет — обложка мягкая. Ничего. Высохнет. Книги — живые. Не обижаются.
Прошло три месяца. Вика не позвонила. Не написала. Семнадцать лет — тишина. Но другая тишина, не как сорок три дня. Та была — ожиданием. Эта — итогом.
Олег написал Денису. Одно сообщение: «Наташа права. Мне неловко.» Денис показал мне. Я не ответила. Не потому что злюсь на Олега — он ни при чём. Просто — нечего отвечать. Неловко ему. А мне — было больно.
Катя рассказала: Вика сменила книжный клуб. Раньше ходила в бесплатный — при моей библиотеке, по четвергам, шесть человек, обсуждаем книгу месяца. Вика ходила три года, потом перестала. Теперь — платный, при коворкинге, восемь тысяч в месяц. Там обсуждают бизнес-литературу и пьют вино за четыре тысячи бутылка. Другая среда. Другое окружение. Другой ценник.
Читательский билет номер четыреста двенадцать — всё ещё в базе. Я не удаляю. Не потому что жду. Потому что база — это база. В ней все равны. И тот, кто получает тридцать одну, и тот, кто триста пятьдесят. И бабушка Мария Ивановна, которая приходит каждый вторник за детективом. И студент Лёша, который готовит диплом по Платонову. И девочка Ася, семь лет, которая вчера попросила «книжку про собаку, но чтобы собака не умерла». Все — в одной базе. Все — равны.
Бродский стоит на моей полке — второй экземпляр, я нашла потом, в другой списанной партии. «Урания». Восемьдесят седьмой год. Суперобложка — рваная, подклеила скотчем. Первый — у Вики. Или в мусорке. Я не знаю.
Девяносто четыре книги за прошлый год. Тысяча двести читателей. Тридцать одна тысяча. И мне — не стыдно. Мне не стыдно за мою зарплату. Мне не стыдно за библиотеку между поликлиникой и «Пятёрочкой». Мне не стыдно за загнутые страницы и бульон из столовой. Мне стыдно за то, что я семнадцать лет считала дружбой то, что оказалось — ценником. С пустой графой «срок годности».
Я сказала это при её муже. В магазине. При людях — может, кто-то слышал, может, нет, книжный — тихое место, но слова разносятся между полками, как между стенами в хрущёвке. Посчитала ей годы. Шпаргалки. Бульон. Бродского. Вывернула семнадцать лет наизнанку — при Олеге, который ни при чём, при кассирше, которая считала мою Шимборскую.
«Если ещё читаешь.» Я сказала это. И это было — не про книги. Это было — про всё. Про то, что человек, который перестаёт читать, перестаёт думать. Перестаёт видеть дальше ценника. Перестаёт слышать дальше цифры.
Перегнула? При муже, в магазине, семнадцать лет — и вот так? Можно было просто уйти. Просто — выйти на Тверскую, под дождь, с Шимборской в сумке. Промолчать. Как она промолчала — сорок три дня. Как я молчала — два месяца. Как мы обе молчим — три.
Или когда тебя оценивают по зарплате — имеешь право назвать цену дружбы?
***
Вас заинтересует: