– Пересолено, – сказала Галина Петровна, даже не попробовав.
Я поставила контейнер на её стол пятнадцать минут назад. Куриные котлеты с пюре. Четыре порции, аккуратно разложенные по судочкам. Полтора часа готовки утром, пока Костя собирался.
Пятнадцать лет я привожу ей еду каждую субботу. Пятнадцать лет слышу, что не так. То жёстко, то жидко, то «а вот моя мама делала иначе». Я уже давно не спорю. Просто ставлю и жду.
Галина Петровна сидела в своём кресле, кутаясь в шаль. По телевизору шло что-то про ремонт. На тумбочке – три пузырька валерьянки. Один початый, два запасных. У неё всегда запас. На случай, если придётся страдать.
– Мам, ну попробуй хотя бы, – Костя взял вилку и придвинул контейнер к ней.
– Я же чувствую. Нос-то есть.
Я молча протянула руку, забрала контейнер и убрала в пакет. Котлеты поедим дома. Не пропадать же.
Галина Петровна тут же схватилась за валерьянку. Накапала себе в стакан, руки у неё при этом были абсолютно спокойные. Ни одна капля мимо не упала. Странное дело – когда она на самом деле волнуется, руки у неё трясутся. А тут – ювелирная точность.
– Вот так всегда, – сказала она Косте. – Приготовит, а я виновата, что честно скажу.
Костя посмотрел на меня. Я покачала головой. Не здесь. Потом. В машине.
В машине он сказал:
– Лен, ну она старый человек. Ну привыкла так.
– Она не пробовала.
– Ну может, по запаху поняла.
– Костя, я солю по рецепту. Ты сам эти котлеты ел вчера. Были нормальные?
Он промолчал. Конечно нормальные. Добавку брал.
Даша сидела на заднем сиденье, в наушниках. Но я знала, что она всё слышит. Ей четырнадцать, и она уже давно научилась делать вид, что её нет.
Дома, когда Костя ушёл в душ, она вынула один наушник и сказала:
– Мам, а зачем мы туда вообще ездим?
Я не нашлась что ответить.
Через неделю соседка Галины Петровны, тётя Зина, встретила меня у подъезда. Я привезла свекрови лекарства из аптеки – она позвонила в среду, сказала, что давление. Крюк от работы – двадцать пять минут в одну сторону. Плюс очередь в аптеке. Плюс бензин. Я не считала, но потом посчитала – за месяц четыре таких крюка. Два часа моего времени, не считая субботних визитов.
Тётя Зина стояла у лавочки и курила.
– Лена, а ты ведь работаешь, да?
– Конечно. В бухгалтерии, одиннадцатый год.
Зина затянулась, покачала головой.
– А Галя говорит, что ты дома сидишь. Костя один тянет. Говорит – невестка на шее. Я ей – так Лена же вроде работает. А она – нет, придумывает, чтоб из дома не выгоняли.
Я стояла с пакетом лекарств в руке. Пятьсот восемьдесят рублей за таблетки от давления. Двести за капли для глаз. Сто сорок за ту же валерьянку. Из своего кошелька, между прочим. Галина Петровна никогда не отдавала деньги за лекарства. Костя говорил – «ну мам, оставь». И я оставляла.
– Спасибо, тёть Зин, – сказала я и пошла наверх.
Занесла лекарства. Галина Петровна лежала на диване, смотрела сериал. Давление, видимо, уже отпустило. Она даже не встала.
– На тумбочку положи, – сказала она. – И форточку закрой, дует.
Я положила. Закрыла форточку. Вышла.
Вечером завела блокнот. Обычный, в клетку. На первой странице написала: «Траты на Г.П. за апрель». И начала считать. Продукты на субботние визиты – примерно пять тысяч за раз. Четыре визита – двадцать тысяч. Лекарства – около трёх тысяч в месяц. Бензин на крюки – тысячи полторы. Итого: почти двадцать пять тысяч в месяц.
Я показала блокнот Косте.
– Это что? – спросил он.
– Это сколько мы тратим на твою маму ежемесячно. При том, что я, по её словам, тунеядка на твоей шее.
Костя долго смотрел на цифры. Потом потёр переносицу.
– Я поговорю с ней.
– Не надо. Я сама разберусь.
Но разбираться пока не стала. Просто записывала дальше.
Блокнот лежал на кухне, возле хлебницы. Я хотела, чтобы он был на виду. Чтобы каждый день его видеть и помнить, зачем считаю.
Через два дня Даша полистала его, пока я варила ужин.
– Мам, – сказала она. – Двадцать пять тысяч в месяц? Это же мой телефон новый.
– Да, – ответила я.
– А бабушка говорит, что ты ей ничего не привозишь. Что папа один старается.
Я уронила лопатку в сковородку. Обожгла пальцы, пока доставала.
– Откуда ты знаешь, что она говорит?
– Она мне звонила на прошлой неделе. Спрашивала, кормишь ли ты меня нормально. И сказала, что папу жалко – один на трёх женщин работает.
Три женщины – это я, Даша и сама Галина Петровна. Которой мы возим еду, лекарства и деньги.
Я промыла палец под холодной водой. Кожа покраснела, горела.
Костя в тот вечер позвонил матери. Разговор длился сорок минут. Я слышала обрывки из коридора.
– Мам, ну зачем ты так. Мам, Лена работает. Мам, она тебе лекарства возит.
Через сорок минут он вышел. Бледный.
– Она сказала, что я выбираю между ней и тобой. И расплакалась.
– Валерьянку пила?
– Пила.
В субботу мы приехали к Галине Петровне, и у неё были гости. Две подруги – Нина Васильевна и Тамара. Я про них знала, но видела редко. Они сидели за столом, пили чай с тортом. Торт я привезла. «Прага», за шестьсот рублей.
Галина Петровна встретила нас с порога:
– А вот и мои! Костенька, садись. Лена, поставь чайник, у нас остыл.
Я пошла на кухню. Поставила чайник. Пока ждала, услышала из комнаты голос Галины Петровны. Она говорила негромко, но стены в хрущёвке – картон.
– Лена-то моя, как всегда. Торт купила в магазине. Неужели сложно было испечь? Я в её годы три пирога за утро ставила. А у неё руки только к калькулятору приросли.
Тамара хмыкнула. Нина Васильевна промолчала.
– Костю жалко, – продолжила свекровь. – Тянет всех. А эта – ни борща, ни уюта. Только щёки надувает, что работает. Какая работа – бумажки перекладывать.
Чайник закипел. Я выключила его. Руки не дрожали. Я стояла и считала в голове. Пятнадцать лет. Четыре раза в месяц. Семьсот двадцать визитов. Семьсот двадцать раз я привозила еду, которая была «пересолена», «жидковата», «не как у мамы». Семьсот двадцать раз улыбалась и говорила «хорошо, в следующий раз исправлю».
Я взяла чайник. Вошла в комнату. Разлила кипяток по чашкам. И села за стол.
– Галина Петровна, – сказала я. – А расскажите Нине Васильевне и Тамаре, сколько стоит этот торт, который я «просто купила в магазине».
Она замерла с чашкой в руке.
– Шестьсот рублей, – ответила я за неё. – И это не считая котлет, которые я привожу каждую субботу. Полтора часа готовки. Продукты – на пять тысяч. Плюс ваши лекарства – три тысячи в месяц. Плюс бензин. Двадцать пять тысяч ежемесячно. Триста тысяч за год. Это к вопросу о том, кто кого тянет.
В комнате стало тихо. Нина Васильевна опустила глаза в чашку. Тамара уставилась на скатерть.
Галина Петровна побледнела. Потом потянулась к тумбочке. Валерьянка. Конечно. Руки у неё не тряслись. Она чётко открутила крышечку, накапала тридцать капель в стакан и выпила.
– Вот, – сказала она подругам. – Видите, что она со мной делает. Сердце сейчас выскочит.
– Ваше сердце прекрасно работает, Галина Петровна, – сказала я. – Вы с ним каждый день до магазина ходите и обратно. С сумкой. На пятый этаж без лифта. Давайте не будем.
Костя сидел неподвижно. Я видела, как у него краснеет шея. Но он молчал.
Мы уехали через двадцать минут. В машине он не сказал ни слова. Даша тоже молчала, но когда мы подъехали к дому, она тронула меня за плечо.
– Мам, ты красавица.
Я посмотрела на неё в зеркало заднего вида. Она улыбалась.
Но вечером Костя закрылся в ванной и разговаривал по телефону полчаса. Я знала, с кем.
Через три дня позвонила Рита. Костина сестра, живёт в Самаре. Мы общались нормально – раз в год на день рождения, поздравления в мессенджере. Не подруги, но и не враги.
– Лена, – начала она. – Мне мама рассказала, что ты на неё накричала при подругах.
– Я не кричала.
– Она говорит, ты перечисляла деньги. При чужих людях. Позорила её.
– Рита, я перечислила факты. Потому что она тем же людям рассказывает, что я тунеядка, а Костя один всех содержит.
Пауза.
– Ну и что? Она пожилой человек, ей позволительно.
– Позволительно врать?
– Лена, она мать. Она переживает за Костю. Может, преувеличивает. Но ты не должна была при посторонних.
– А она должна при посторонних?
Рита вздохнула.
– Ладно. Я просто передаю. Мама плачет каждый день. Пьёт валерьянку литрами. Говорит, что внучку у неё забрали.
– Никто у неё Дашу не забирал. Мы ездим каждую субботу.
– Ну вот и езди. И веди себя нормально.
Я положила трубку. Стояла на кухне, смотрела на блокнот возле хлебницы. За четыре месяца записей там накопилось сто две тысячи рублей. Сто две тысячи – и репутация тунеядки в придачу.
Костя пришёл с работы, и я рассказала про Ритин звонок.
– Она позвонила маме, – сказал он. – Мама ей свою версию выдала.
– Какую версию? Что я чудовище?
– Что ты унизила её при людях. Что кричала. Что швырнула торт.
– Швырнула торт? Я его на тарелочку порезала и разложила!
Костя потёр лицо.
– Я знаю, Лен. Я же рядом сидел.
– И промолчал.
Он не ответил. Что тут ответишь.
В пятницу вечером я собирала сумку с продуктами на завтра. Как обычно. Курица, овощи, картошка, хлеб. Пять тысяч триста рублей – чек из магазина лежал на столе.
Даша зашла на кухню, увидела сумку и спросила:
– Опять к бабушке?
– Да.
– Я не поеду.
Я повернулась к ней. Она стояла в дверях, скрестив руки. Ей четырнадцать. Она уже выше меня на полголовы.
– Даш, бабушка будет спрашивать.
– Пусть спрашивает. Я не хочу туда.
– Почему?
Она посмотрела мне в глаза. И сказала то, что я потом не смогла забыть:
– Там воняет враньём и валерьянкой.
Я села на табуретку. Просто села, потому что ноги стали ватными. Не от слабости. От того, что мой ребёнок в четырнадцать лет сформулировал то, что я пятнадцать лет пыталась объяснить себе и не могла.
– Мам, – сказала Даша. – Она врёт. Всем и про всех. Тебе – что папа жалуется. Папе – что ты не стараешься. Мне – что вы меня не кормите. Соседке – что ты не работаешь. Тёте Рите – что ты торт швырнула. А потом пьёт валерьянку и плачет, чтобы все пожалели. Я это с десяти лет вижу. Мне надоело.
Я сидела и молчала. Костя стоял в коридоре. Тоже слышал. Он прислонился к стене и закрыл глаза.
Утром мы поехали к Галине Петровне. Втроём. Я решила – в последний раз.
Сумку не взяла. Контейнеров не было. Пакетов с продуктами – тоже.
Галина Петровна открыла дверь и сразу посмотрела на мои руки.
– А где?
– Сегодня без обеда, – сказала я. – Мы поговорить приехали.
Она отступила. Мы зашли. Сели в комнате. Галина Петровна устроилась в кресле, рука уже потянулась к тумбочке, к пузырьку.
– Галина Петровна, – начала я. – Мы не будем больше ездить каждую субботу.
Она вскинулась:
– Что?!
– Я пятнадцать лет привожу вам еду, лекарства, деньги. Вы ни разу не сказали спасибо. Вы рассказываете всем, что я не работаю. Что Костя один тянет семью. Что я кричу на вас и швыряю торты. Это неправда. И я устала.
– Костя! – она повернулась к сыну. – Ты слышишь, что она говорит?!
– Слышу, мам, – сказал Костя. Тихо. – И она права.
Галина Петровна побледнела. Схватила валерьянку, начала капать. Руки были ровные, спокойные. Ни капли мимо.
– У меня сердце! – сказала она. – Вы меня в гроб загоните!
И тут Даша, которая сидела на стуле у окна и молчала, вдруг встала.
– Бабушка, – сказала она. – Я не хочу больше к тебе приезжать. Тут воняет враньём и валерьянкой.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают часы на стене. Галина Петровна смотрела на внучку. Пузырёк в руке замер на полдороге к стакану.
– Что? – прошептала она.
– Ты врёшь, бабушка. Всем и про всех. Маме, папе, мне, тёте Рите, соседям. И когда тебя ловят – пьёшь валерьянку, чтобы все пожалели. Мне четырнадцать, и я это вижу. Представляю, как это выглядит со стороны взрослого человека.
Галина Петровна открыла рот. Закрыла. Потом посмотрела на Костю.
– Ты. Ты её научил.
– Никто её не учил, мам, – ответил Костя. – Она сама видит.
Мы уехали через пять минут. Галина Петровна не вышла провожать. Из-за двери я услышала, как она набирает номер. Рита. Конечно.
В машине было тихо. Я вела. Руки на руле, глаза на дорогу. Дашка сзади надела наушники.
Костя смотрел в окно. На светофоре сказал:
– Ты не думаешь, что с Дашей – это слишком?
– Она сама захотела сказать. Я её не просила.
– Ей четырнадцать.
– В четырнадцать человек уже имеет право на мнение.
Он замолчал. Загорелся зелёный, я поехала.
Дома заказали пиццу. Три маргариты. Сидели на кухне, ели руками. Даша смеялась чему-то в телефоне. Костя жевал и молчал. Я смотрела на них обоих и думала, что этот вечер – первая суббота за пятнадцать лет, когда я не стою у плиты ради женщины, которая назовёт мою стряпню невкусной.
Но телефон Кости звонил трижды. Он не брал. На четвёртый раз взял, вышел на балкон. Через стекло я видела, как он трёт переносицу.
Прошло два месяца. Галина Петровна не звонит мне. Ни разу. Костя ездит к ней один, по воскресеньям, на час. Возвращается тихий, ничего не рассказывает.
Рита прислала мне сообщение: «Ты настроила ребёнка против родной бабушки. Это подло». Я не ответила.
Соседка Зина передала через знакомую, что Галина Петровна рассказывает во дворе новую историю. Что невестка «натравила внучку». Что Даша «обозвала бабушку при родителях, а те смеялись».
Мы не смеялись. Никто не смеялся.
Даша не спрашивает про бабушку. Вообще не поднимает тему. Живёт своей жизнью – школа, подруги, волейбол. По субботам мы теперь гуляем или сидим дома с кино.
Двадцать пять тысяч в месяц остаются в семье. За два месяца мы купили Даше новый телефон.
Я не скучаю по субботним поездкам. Ни одной минуты. Но иногда ночью думаю – а правильно ли я сделала, что не остановила дочь? Что позволила ей произнести эти слова? Она ребёнок. А сказала то, что должна была сказать я. Много лет назад.
Я позволила четырнадцатилетней дочери сказать бабушке в лицо: «Тут воняет враньём и валерьянкой».
***
Это интересно: