– Всем привет! Ну, я тут главная после именинницы!
Жанна стояла в дверях моей квартиры. Шуба нараспашку, кольца на каждом пальце звенят о ручку двери, голос на полтона выше, чем у всех в комнате. Как всегда.
Она опоздала на сорок минут. Шестнадцать человек уже сидели за столом. Я два часа расставляла карточки с именами — писала от руки, каждому. Красивым почерком, на плотной бумаге, с маленьким рисунком рядом. Два часа. Шестнадцать карточек. Потому что это мой тридцать шестой день рождения и я хотела, чтобы каждый гость чувствовал себя нужным.
Четырнадцать лет я дружу с этой женщиной. С первого курса. С две тысячи двенадцатого. Четырнадцать лет я уступаю, подвигаюсь, освобождаю ей место. И четырнадцать лет она занимает всё пространство, которое я освободила.
Жанна вошла, не разувшись, обняла меня так, что я потеряла равновесие, и прошла в зал.
Я стояла в коридоре. Серёжа, мой муж, посмотрел на меня из кухни. Молча поднял бровь. Он знал. Он всегда знал.
За шесть лет нашего брака Жанна испортила пять моих дней рождения из семи.
На тридцатилетие она перехватила микрофон. Я заказала ведущего, заплатила восемь тысяч. Жанна встала, забрала у него микрофон и произнесла тост на двенадцать минут. Я засекала. Двенадцать минут о том, какая Жанна замечательная подруга. Не какая я — какая Жанна. «Я всегда была рядом», «я всегда поддерживала», «я помню, как я помогла Нине на третьем курсе». Я. Я. Я. Ведущий стоял рядом и ждал свой микрофон. Гости ковыряли салат.
На тридцать третий она привела четверых своих друзей. Без предупреждения. Я готовила на четырнадцать — пришло восемнадцать. Четыре лишних порции из воздуха. Я разбавляла суп водой на кухне и улыбалась.
На тридцать четвёртый — переключила музыку. Я составляла плейлист неделю. Мои любимые песни, по годам, от детства до сегодня. Жанна подключила свой телефон через три минуты: «Нинка, это же тоска. Давай нормальное включим». Нормальное — это её нормальное.
На тридцать пятый она объявила свою беременность. Посреди моего праздника. Встала с бокалом сока и сказала: «Ребята, у меня новость!» Все повернулись к ней. Я сидела с куском торта на тарелке и смотрела, как пятнадцать человек поздравляют Жанну на моём дне рождения.
Каждый раз я говорила себе: она не со зла. Она такая. Она не умеет по-другому. Она же подруга.
На тридцать шестой я решила: хватит.
Два дня я готовила. Четырнадцать блюд. Двадцать три тысячи из семейного бюджета. Серёжа помогал — резал, таскал, мыл. Рассадочные карточки я писала ночью, когда все уснули. Каждому гостю — своя. С именем и маленьким цветком рядом. Два часа.
Олю, коллегу, я посадила рядом с собой. Специально. Она пришла к нам в отдел полгода назад. Тихая, робкая, в компании никого не знает. Я хотела, чтобы ей было уютно. Чтобы она сидела рядом со мной и не чувствовала себя чужой.
Серёжа сказал:
– Только скажи Жанне сразу. Без самодеятельности. Прямо в лоб.
Я написала Жанне: «Приходи, сиди, отдыхай. Всё готово, ничего делать не надо». Она ответила смайликом.
Гости пришли к шести. Жанна — к без двадцати семь. Сорок минут опоздания. Все уже сидели. Первый тост уже прозвучал. Горячее подали. Оля робко ковыряла салат рядом со мной, и я как раз рассказывала ей, кто есть кто.
И тут — дверной звонок.
Жанна вошла как хозяйка. Не как гостья. Как хозяйка. Сбросила шубу Серёже на руки — не на вешалку, Серёже на руки. Прошла в зал. Обвела взглядом стол. Кольца звякнули, когда она хлопнула в ладоши.
– Так, – сказала она. – Это кто тут рядом с именинницей сидит?
Она смотрела на Олю.
Оля подняла голову. Побледнела.
– Это Оля, моя коллега, – сказала я.
– Олечка, солнышко, – Жанна улыбнулась. Широко. Зубы белые, кольца блестят. – Ты тут новенькая, тебе всё равно где сидеть. Пересядь-ка вон туда, на тот край. А я сяду рядом с Нинкой. Я же лучшая подруга.
Оля посмотрела на меня. Я открыла рот, чтобы сказать «стой». Но Жанна уже тянула стул.
– Давай-давай, – Жанна махнула рукой. – Не стесняйся.
Оля встала. Собрала тарелку, бокал, вилку. Пошла на дальний конец стола. Четыре метра от меня. Между двумя парами, которые разговаривали друг с другом. Оля села. Положила руки на колени. Посмотрела в тарелку.
Я сжала кольцо с бирюзой на пальце. Мамин подарок. Крутанула его. Раз. Другой.
– Жанна, – начала я.
Но она уже шла вдоль стола. Кольца звенели на каждом шагу.
– Так, Лёша с Таней — вы сюда. Маринка — ты туда. Игорь, тебе тут тесно, иди к окну. Верочка, давай рядом со мной.
Она пересаживала моих гостей. На моём дне рождения. В моей квартире.
Одиннадцать человек из шестнадцати. За двадцать минут.
Рассадочные карточки она собирала со стола, как ненужные бумажки. Складывала в кучку. Мои карточки. Которые я писала от руки два часа.
– Зачем эти бумажки? – она сгребла стопку. – Я лучше знаю, кому с кем интересно.
Я стояла у стены. В собственной квартире. На собственном дне рождения. И смотрела, как чужой человек переставляет мою жизнь.
Нет. Не чужой. Подруга. Четырнадцать лет.
Серёжа принёс горячее из кухни. Жанна повернулась к нему:
– Серёж, неси быстрее, чего ждёшь? И салфетки забыл.
Серёжа посмотрел на меня. Я покачала головой. Не сейчас.
– Жанна, я сама рассадила гостей, – сказала я. – Пожалуйста, сядь на своё место.
Она засмеялась. Её смех всегда звучит как хлопок.
– Ой, Нинка, расслабься, – она махнула рукой, кольца звякнули. – Я же помогаю! Ты вечно всё усложняешь. Сиди, отдыхай. Я разберусь.
Она пошла на кухню. Я слышала, как открывается холодильник. Как звенит посуда. Как Жанна говорит кому-то по телефону: «Да, я тут у Нинки, рулю процессом, как обычно».
Я крутила кольцо. Бирюза нагрелась от пальцев. Мама подарила его мне на тридцатилетие. Тогда — на том самом дне рождения, где Жанна говорила в микрофон двенадцать минут.
Потом из кухни вышла Жанна с тортом.
С моим тортом.
Я заказывала его три недели назад. В кондитерской на Маросейке. Выбирала начинку — фисташка и малина. Выбирала цвет — бледно-розовый. Выбирала надпись — «Нина, 36!». Заплатила четыре тысячи двести. Забирала сама утром, везла в такси, держала на коленях, чтобы не помялся.
Жанна несла его на вытянутых руках. Кольца блестели. Она пела «С днём рожденья тебя» голосом на полтона выше, чем нужно. Она кивала гостям: «Встаём! Телефоны! Снимаем!»
Мои гости послушно встали. Достали телефоны. Снимали, как Жанна несёт мой торт.
Я стояла у стены. В стороне. Не в центре — в стороне. На собственном дне рождения. В собственной квартире. С кольцом, которое я крутила так быстро, что палец онемел.
Жанна поставила торт на стол. Наклонилась к свечам. И задула одну — вместе со мной. «На счастье!» — крикнула она.
Не моё счастье. Её.
Я перестала крутить кольцо.
Внутри стало тихо. Не спокойно — пусто. Как комната, из которой вынесли всю мебель.
Я подошла к столу. Взяла торт. Обеими руками. Жанна ещё держалась за край подноса — я мягко, но крепко забрала его из её рук. Поставила перед собой.
Потом я стукнула кольцом по столу. Один раз. Бирюза о дерево — звук сухой, короткий.
Стало тихо. Шестнадцать лиц повернулись ко мне.
– Жанна, сядь, – сказала я.
Она улыбнулась. Привычно. Как улыбается тот, кто уверен, что сейчас будет шутка.
– Нинка, ты чего?
– Это мой день рождения, – сказала я. – Мой торт. Мои гости. Мои карточки.
Я взяла стопку рассадочных карточек, которые Жанна сгребла в кучу. Расправила. Положила перед собой.
– Ты пришла на сорок минут позже всех. Пересадила одиннадцать человек за двадцать минут. Отправила Олю на дальний край стола, потому что она «новенькая и ей всё равно». Собрала мои карточки в кучу. Командовала моим мужем. И вынесла мой торт. Мой.
Жанна перестала улыбаться. Кольца не звенели — руки висели вдоль тела.
– Я помогала, – сказала она. Тише. На полтона ниже, чем обычно.
– Ты не помогала. Ты пять моих дней рождения из семи превратила в свой бенефис. На тридцатилетие ты говорила в микрофон двенадцать минут. О себе. На тридцать третий привела четверых своих друзей, которых я не знаю. На тридцать четвёртый переключила мою музыку. На тридцать пятый объявила свою беременность.
Я не кричала. Голос был ровный. Пальцы не дрожали. Кольцо с бирюзой сидело на пальце плотно.
– Ты не главная после именинницы, – сказала я. – Ты гостья. Как все остальные пятнадцать человек за этим столом. И если тебе этого мало — дверь открыта.
Тишина была такой, что я слышала, как тикают часы на кухне.
Жанна стояла. Побледнела. Кольца на её пальцах не звенели — руки не двигались. Она посмотрела по сторонам. Никто не смотрел ей в глаза. Все смотрели в тарелки, в бокалы, в телефоны.
– Ну и пожалуйста, – сказала она.
Взяла сумку с дивана. Надела шубу. Не застегнула. Вышла. Дверь закрылась.
Я стояла перед шестнадцатью людьми. Нет, пятнадцатью. В квартире стало тише на полтона.
Мне нужно было что-то сказать. Что-то лёгкое. Правильное.
– Оля, – сказала я. – Пересядь обратно. Вот твоя карточка.
Я протянула Оле её рассадочную карточку. С именем и маленьким цветком.
Оля встала с дальнего конца стола. Прошла четыре метра обратно. Села рядом со мной. Положила карточку перед тарелкой. Посмотрела на неё и улыбнулась. Первый раз за вечер.
Я разложила остальные карточки. Все шестнадцать. Одна осталась лишней — «Жанна», с маленькой розой рядом. Я положила её в карман.
Потом я задула свечи. Все. Сама. Без помощи.
Серёжа нарезал торт. Фисташка и малина. Я попробовала. Вкусно. Четыре тысячи двести рублей — и каждая стоила того.
Вечер продолжился. Тише, чем планировалось. Но спокойнее. Оля рассказывала про свою кошку. Лёша травил анекдоты. Маринка принесла гитару.
Никто не упоминал Жанну. Как будто полтона, которые она занимала, растворились — и оказалось, что без них музыка звучит чище.
В одиннадцать гости разошлись. Серёжа мыл посуду. Молча. Я села за пустой стол. На столе лежала одна карточка — «Жанна». Роза, которую я нарисовала, получилась кривоватой. Я рисовала её ночью, засыпая.
Четырнадцать лет. Я убрала карточку в ящик.
Кольцо с бирюзой сидело на пальце. Тёплое. Спокойное.
Прошло три недели. Жанна не звонит. В общий чат подруг она написала: «Нина меня выгнала с ДР при всех. Четырнадцать лет дружбы — и вот так». Поставила грустный смайлик.
Три подруги написали ей сочувствие. «Жесть», «Ну ничего себе», «Нинка всегда была нервная». Две написали мне: «Давно пора. Она на каждом празднике цирк устраивает».
Оля прислала сообщение на следующий день: «Спасибо, что заступилась. Мне было очень неловко сидеть на том краю. Я чуть не ушла».
Серёжа ничего не сказал. Но посуду в тот вечер помыл сам. Впервые за шесть лет.
А карточка с именем «Жанна» лежит в ящике стола. С кривой розой. И я не знаю, достану ли когда-нибудь.
***
Это интересно: