На контейнерах были наклейки. Белые, аккуратные, маминым почерком — «Дениска». Три контейнера, три наклейки. И термос с жёлтой крышкой, на которой маркером — тоже «Дениска».
Но это был третий день. А началось всё раньше.
Я рожала четырнадцать часов. Схватки начались в пять утра, а в семь вечера врач сказала: «Не раскрывается, идём на кесарево». Дальше — наркоз, потолок операционной, чьи-то руки, крик. Не мой. Его. Три шестьсот, мальчик. Лёшка.
Очнулась в палате. Шов горел. Ноги не слушались. Во рту — сухо, как песком набили. Рядом — капельница, Лёшка в прозрачном кювезе и тумбочка. Пустая.
Денис пришёл через два часа. Обнял, поцеловал в лоб. Посмотрел на сына. Улыбался. Я тоже улыбалась — через боль, через сухость, через всё. Мы стали родителями. Это было важнее всего на свете.
А потом пришла свекровь.
Лариса Павловна вошла, как входит на собственную кухню — уверенно, по-хозяйски. Сумка в правой руке, пакет в левой. Серьги крупные, причёска — ни волоска мимо. В палату с мороза — и сразу запахло духами. Сладкими, тяжёлыми.
– Дениска! – сказала она. – Ну, покажи мне внука!
Она подошла к кювезу. Посмотрела. Кивнула.
– На тебя похож. Слава богу.
Я лежала. Двигаться после кесарева — мучение. Каждый вдох отдавал в шов. Но я улыбнулась. Свекровь. Роддом. Внук. Нормально, всё нормально.
Лариса Павловна повернулась к Денису.
– Я тебе привезла. Садись, поешь. Ты же тут на бутербродах, наверное.
Она достала из сумки три контейнера. Первый — котлеты с пюре. Второй — бульон. Третий — пирожки с мясом, домашние, я узнала запах. И термос — компот из сухофруктов.
Всё это она поставила на тумбочку Дениса. Его тумбочку — он сидел на стуле у моей кровати, и его тумбочка стояла с другой стороны.
Моя тумбочка была пустой. Стакан воды. Всё.
Денис открыл контейнер. Запах котлет заполнил палату. У меня свело желудок. После кесарева — диета: жидкая каша, кефир. В обед привезли бульон — мутный, еле тёплый. Два сухарика. Я съела всё и осталась голодной.
– Лариса Павловна, – сказала я. – Спасибо, что приехали.
Она обернулась. Улыбнулась — коротко, вежливо.
– Ну, конечно. Дениске нужно хорошо питаться. Он теперь отец.
Я ждала продолжения. Логичного: «И тебе тоже кое-что привезла». Или: «Тебе можно что-нибудь?» Или хотя бы: «Что тебе принести в следующий раз?»
Ничего. Она села рядом с Денисом и смотрела, как он ест. Подвигала ему пирожки. Подливала компот из термоса в крышку.
Денис ел. С аппетитом. Не поднимая глаз.
Я лежала и смотрела в потолок.
Через полчаса Лариса Павловна ушла. Денис доел, собрал контейнеры. Аккуратно — крышечки на место, пакет завязал.
– Денис, – сказала я.
– М?
– Мне бы тоже поесть нормально. Тут кормят кашей, я голодная.
Он посмотрел на меня. Будто только вспомнил, что я тоже в этой палате.
– Ну возьми у меня, – сказал он. – Там пирожки остались.
– Остались?
– Два штуки. Хочешь?
Два пирожка. Из восьми. Он съел шесть.
– Ты мог попросить маму привезти и мне.
– Юль, ну. Она готовила на одного. Она же не знала.
– Чего не знала? Что я тут лежу? Что я родила?
Он замялся. Потёр шею.
– Я завтра скажу ей.
– Ладно.
Я съела два оставшихся пирожка. Остывших, с хрустящей корочкой сверху и мясной начинкой внутри. Вкусных. Очень вкусных. Свекровь отлично готовила — этого у неё не отнять.
Ночью Лёшка плакал. Я вставала каждые два часа — шов тянуло, ноги подкашивались. Кормила. Укладывала. Снова ложилась. И снова вставала. К утру я чувствовала себя так, будто меня пропустили через стиральную машину.
Завтрак — каша на воде. Полпорции. Кефир.
Денис пришёл к десяти. За ним — Лариса Павловна. Сумка в правой руке, пакет в левой. Как вчера. Один в один.
– Дениска, я тебе курочку запекла. Рис. Салатик из свёклы. И сок — яблочный, свежевыжатый. Утром делала.
Она выставила контейнеры на тумбочку. Дениса.
Мою тумбочку она не видела. Или видела — но это было не её пространство.
Я смотрела. Денис сел. Открыл контейнер. Курица пахла так, что я стиснула зубы.
– Лариса Павловна, – сказала я. – А мне вы ничего не привезли?
Она обернулась. Брови вверх — удивление. Искреннее или нет — я не знала.
– Тебя тут кормят, – сказала она. – А Дениса — нет.
Вот так. Просто. Ровно. Как дважды два.
Тебя — кормят. Его — нет. Логика железная. В этой логике не было места для вопроса: а КАК кормят? А хватает ли? А голодна ли невестка, которая четырнадцать часов рожала, а теперь кормит грудью?
– Лариса Павловна, – сказала я. – Я тоже голодная.
Она поджала губы. Привычный жест — я видела его два года. Когда я «неправильно» резала хлеб. Когда «не тот» подарок выбрала Денису на день рождения. Когда «слишком поздно» вернулась с работы.
– Юля, – сказала она. – Я готовлю для сына. Я мать. Я привожу ему еду, потому что он сидит тут целый день, рядом с тобой. Я не столовая.
Денис жевал. Молчал. Рис с курицей, свёкла, сок. Я лежала на спине — сесть могла, но больно. Лёшка спал. За окном — февраль, серое небо, снег на карнизе.
– Денис, – сказала я. – Может, сходишь в буфет? Купишь мне что-нибудь.
Он начал вставать. Лариса Павловна положила руку ему на плечо.
– Дениска, не ходи. Я тебе горячее привезла. Остынет.
Он сел обратно. Как будто рука свекрови весила тонну.
Я закрыла глаза. Не от обиды. От усталости. От всего сразу. Два года я терпела. Два года Лариса Павловна давала понять, что я — приложение к Денису. Не жена. Не хозяйка. Не человек. Функция. И вот я лежу в роддоме, с разрезанным животом, с грудным ребёнком, и мой муж ест мамины котлеты, а мне — каша на воде.
Денис ушёл вечером. Лариса Павловна — с ним. Контейнеры забрала. Чистые — Денис всё доел.
Соседка по палате — Оля, с первой кровати — посмотрела на меня.
– Это свекровь?
– Да.
– Мощная женщина.
Я не ответила. Повернулась к стене. Лёшка засопел в кювезе. Я лежала и чувствовала, как внутри что-то копится — тяжёлое, густое, горячее. Не злость. Что-то другое. Что-то, у чего я ещё не знала названия.
Утром третьего дня мне стало лучше физически. Шов болел меньше. Я смогла сесть. Смогла дойти до туалета без помощи. Вернулась — и увидела Ларису Павловну.
Она уже была в палате. Без стука, без «можно?». Сумка в правой руке, пакет в левой. Всё как вчера, как позавчера. Форма. Ритуал. Церемония кормления единственного сына.
И вот тут я увидела наклейки.
Белые бумажные квадратики, приклеенные на крышки контейнеров. Маминым почерком — круглым, с завитушками — «Дениска». На каждом. На всех трёх. И на термосе — маркером.
Она подписала еду. Как в детском саду. Чтобы не перепутали. Чтобы никто чужой не взял.
Чужой — это я.
Денис пришёл через десять минут. Сел. Лариса Павловна расставила контейнеры. Котлеты — «Дениска». Блинчики с мясом — «Дениска». Пирожки с капустой — «Дениска». Термос с бульоном — «Дениска».
Я сидела на кровати. Лёшка был у меня на руках — только покормила. Живот тянуло, но терпимо. Я смотрела на наклейки и молчала.
Лариса Павловна взяла Лёшку.
– Дай сюда, неправильно держишь. Голову надо поддерживать.
Я отдала. У меня не было сил спорить. Три ночи без сна, больничная еда, шов. И запах блинчиков — масло, мясо, тесто. У меня кружилась голова.
Дверь открылась.
В палату вошла медсестра. Крупная, коротко стриженная, в голубом хирургическом костюме. Бейджик: «Зинаида Фёдоровна, медицинская сестра». Руки большие, ногти коротко подстрижены, без лака. Она зашла проверить капельницу у Оли — соседки.
Но остановилась. Посмотрела на тумбочку Дениса — контейнеры с наклейками, термос, пирожки. Потом — на мою тумбочку. Стакан воды. Пустая тарелка из-под больничной каши.
Потом — на меня. На Ларису Павловну, которая держала Лёшку и объясняла Денису, что она «в его возрасте уже умела пеленать одной рукой».
Зинаида Фёдоровна поставила капельницу Оле. Молча. Потом подошла к тумбочке Дениса. Взяла контейнер. Прочитала наклейку. Посмотрела на Ларису Павловну.
– Это вы принесли?
Лариса Павловна выпрямилась. Лёшка на руках — как аргумент.
– Да. Сыну. Он тут целый день.
Зинаида Фёдоровна кивнула. Спокойно. Потом взяла все три контейнера. И термос. Поставила их на подоконник. Аккуратно.
– В послеродовом отделении действуют санитарные нормы, – сказала она. Голос ровный, без эмоций. Как инструкцию читает. – Продукты питания, принесённые посетителями, допускаются в палату только при условии, что они предназначены для роженицы. Для РОЖЕНИЦЫ. Не для посетителя.
Она посмотрела на Дениса. Потом снова на Ларису Павловну.
– Если еда для пациентки — оставляйте. Если для посетителя — посетитель может поесть в буфете на первом этаже. Или на улице.
Лариса Павловна покраснела. Не слегка, не румянцем — багровыми пятнами, от шеи к щекам. Серьги качнулись — она резко повернула голову.
– Это. Это для сына! Он тут сидит, ему нужно есть!
– Ваш сын — посетитель. Посещение — один час. Табличка на двери. Я вижу его тут с утра. Это нарушение режима. Роженица должна отдыхать.
Зинаида Фёдоровна взяла контейнеры с подоконника. Все три. И термос. И пирожки. И вынесла за дверь. Поставила на пол в коридоре.
– Или приносите на двоих, – сказала она, вернувшись. – На ОБЕИХ. Или не приносите.
Потом повернулась ко мне.
– Мамочка, вам бульон нужен. Нормальный, горячий. Я сейчас с кухни принесу. И кашу попрошу погуще — вам уже можно.
И ушла.
В палате стало тихо. Оля на соседней кровати делала вид, что спит. Лёшка пискнул. Лариса Павловна стояла с ним на руках — красная, с поджатыми губами, серьги покачивались.
Денис сидел на стуле. Без еды. Руки на коленях. Смотрел на пустую тумбочку.
– Это хамство, – сказала Лариса Павловна. – Я буду жаловаться.
Она положила Лёшку в кювез. Быстро, почти бросив. Я подхватила — он даже не заплакал, только дёрнулся.
– Денис, поехали, – сказала она.
Денис начал вставать.
И тут я сказала.
– Три дня.
Он остановился. Лариса Павловна — тоже.
– Три дня, – повторила я. – Три визита. Три сумки. Всё для тебя.
Я смотрела на Дениса. Не на свекровь — на него.
– Мне — ни яблока. Ни одного. Я четырнадцать часов рожала твоего сына. Мне разрезали живот. Я кормлю его грудью каждые два часа. А твоя мама привозит контейнеры с наклейками «Дениска» и ставит их на ТВОЮ тумбочку. А на моей — стакан воды.
Денис смотрел на меня. Рот приоткрыт. Будто я говорила на другом языке.
– Юль, ну.
– Если завтра повторится — не приходите. Оба.
Лариса Павловна вскинулась.
– Ты не можешь мне запретить! Я бабушка! Я мать! Я имею право видеть внука!
– И я мать, – сказала я. – С позавчерашнего дня. И у моего ребёнка будет мать, которую кормят. Которой приносят еду. Или хотя бы спрашивают, голодна ли она.
– Я не обязана тебя кормить!
– А я не обязана смотреть, как вы кормите моего мужа, пока я грызу сухари.
Лариса Павловна схватила сумку. Пустую — контейнеры стояли в коридоре. Она повернулась к Денису.
– Поехали. Здесь нас не ценят.
Денис стоял. Он смотрел то на мать, то на меня, то на Лёшку. И видно было — он хотел стать невидимым. Раствориться. Исчезнуть.
– Денис, – сказала я. – Контейнеры в коридоре. Забери. И подумай по дороге.
Он вышел. Лариса Павловна — за ним. В дверях обернулась.
– Ты пожалеешь, – сказала она.
Дверь закрылась. Я сидела на кровати. Лёшка сопел на моей груди — тёплый, лёгкий. Шов тянуло. Руки мелко подрагивали — то ли от голода, то ли от того, что я сказала вслух то, что копилось два года.
Оля открыла глаза.
– Круто ты, – сказала она.
Я не ответила. Прижала Лёшку крепче.
Через десять минут вернулась Зинаида Фёдоровна. С подносом. Бульон — густой, горячий, с укропом. Каша — нормальная, не размазня. Хлеб — два кусочка белого. И чай с сахаром.
– Ешьте, мамочка, – сказала она. – И кормите малого. Ему сильная мать нужна, а не голодная.
Она поставила поднос на мою тумбочку. Ту самую. Пустую. Которая три дня стояла со стаканом воды.
Я ела. И плакала. Бульон был солёный — или это слёзы попадали в ложку. Не знаю. Не важно.
Вечером позвонил Денис.
– Юль, мама расстроена.
– Я тоже.
– Она хотела как лучше.
– Кому?
Он помолчал.
– Мне.
– Вот именно. Тебе. Не нам. Не мне. Тебе.
– Я завтра приеду один.
– Приезжай. Но привези мне еды. Мне, Денис. Мне.
Он приехал утром. С пакетом. Творог, бананы, кефир, бутерброды с сыром. Без наклеек. Без контейнеров. В обычном пакете из магазина.
Я поела. Нормально — впервые за четыре дня.
Лариса Павловна не пришла. Ни в тот день, ни на следующий. Я выписывалась без неё. Денис привёз нас домой, помог подняться, разложил вещи.
Прошла неделя. Лариса Павловна приехала один раз. Молча. Посидела с Лёшкой тридцать минут — он спал, она смотрела. Не сказала мне ни слова. Выпила чай, который я поставила. И уехала.
Родне она рассказала другое. Что я «устроила цирк в роддоме». Что «натравила медсестру на свекровь». Что «выгнала мать Дениса из палаты при всех». Что я «неблагодарная, неласковая, нездоровая женщина».
Свёкор позвонил Денису: «Что у вас там? Мать плачет».
Денис ходит виноватый. Молчит. Между мной и матерью — как между двух стен. Не знает, к какой прислониться.
Контейнеров больше нет. Наклеек — тоже. Но и тепла нет. Лариса Павловна звонит Денису, а не мне. Спрашивает про Лёшку — через него. Как будто меня не существует. Снова.
Я запретила мужу и свекрови приходить. На третий день после кесарева. При медсестре, при соседке по палате, при всех. Свекровь считает, что я унизила её перед чужими людьми. Что она просто «кормила сына». Что я раздула из мухи слона.
А я три дня смотрела, как мой муж ест мамины котлеты с наклейками «Дениска», пока я грызу больничные сухари после четырнадцати часов родов и кесарева.
Перегнула? Или нечего было подписывать контейнеры?