Оксана поняла, что что-то сломалось окончательно, когда обнаружила в холодильнике пустой лоток из-под пельменей и записку: «Купи ещё. И майонез».
Не «пожалуйста». Не «если будет возможность». Просто — купи. Как будто она не человек, который восемь часов просидел над сводными таблицами, а бесплатный сервис доставки с функцией «жена».
Она стояла на кухне в пальто, с сумкой на плече, и смотрела на этот листок. За стеной работала консоль — Артём гонял очередной матч. Судя по звукам, проигрывал. Впрочем, это было единственное, в чём он в последнее время был последователен.
Три месяца. Девяносто два дня с того вечера, когда он вошёл в дверь с таким лицом, будто его переехал автобус, сел на диван и сказал:
— Нас закрывают. Весь отдел. Кризис, говорят.
Она тогда обняла его. Сказала: ничего, справимся, ты найдёшь. Верила.
Дура.
Июнь в Новосибирске в тот год выдался душным и каким-то злым. Жара стояла такая, что асфальт размягчался к полудню, а в маршрутках люди смотрели друг на друга с тихой ненавистью. Оксана ездила на работу через весь город — час туда, час обратно — и думала о цифрах. Ипотека — двадцать три тысячи в месяц. Коммуналка — восемь. Продукты — минимум двенадцать, если без излишеств. Итого — сорок три тысячи только на выживание.
Её зарплата — пятьдесят восемь.
Остаток — пятнадцать тысяч на всё остальное. На лекарства, на проезд, на то, чтобы хоть иногда почувствовать себя человеком, а не расчётным счётом.
Накопления таяли. Сначала она не трогала их принципиально — казалось, Артём вот-вот выйдет на работу, и всё выровняется. Потом взяла десять тысяч. Потом ещё двадцать. Потом позвонила маме и попросила до зарплаты — «временно, мам, просто месяц тяжёлый».
Мама не спрашивала лишнего. Перевела молча. Но Оксана слышала в этом молчании всё, что мама не сказала вслух.
Артём поначалу и правда искал. Рассылал резюме, ходил на собеседования, возвращался и подробно рассказывал, почему то или иное место ему не подошло. Там предлагали меньше, чем он получал раньше. Там команда была «странная». Там стек технологий устаревший. Там офис на другом конце города.
— Артём, — сказала она однажды вечером, аккуратно, без нажима, — может, пока временно? Ну, пока не найдёшь что-то подходящее.
Он посмотрел на неё так, будто она предложила ему продать почку.
— Ты серьёзно? Я — senior-разработчик с восемью годами опыта. Я что, должен идти эникейщиком в какую-нибудь шарашку?
— Я не говорю «шарашка». Я говорю — любая работа. На два-три месяца. Пока.
— Это унижение, Оксан. Ты не понимаешь, как устроен рынок.
Она не стала спорить. Просто встала, пошла на кухню и долго смотрела в окно на чужие освещённые окна, думая: интересно, за сколькими из них такой же разговор?
Август принёс с собой новый уровень абсурда.
Артём перестал вставать до полудня. Официально это называлось «режим фриланс-поиска» — он объяснил, что изучает новые технологии, проходит курсы, «прокачивается». Оксана видела открытые вкладки браузера: курсы там были, да. Но рядом с ними — таблицы матчей киберспортивных команд и форумы, где обсуждали обновления к очередной игре.
По вечерам он был занят. По ночам — тоже. По утрам спал.
Она вставала в шесть, готовила, уходила. Возвращалась в семь вечера. На кухне стояла немытая посуда. В раковине плавало что-то, что утром было яичницей. На диване лежал Артём с контроллером в руках.
— Поел? — спрашивала она.
— Угу.
— Как день?
— Нормально.
— Писал куда-нибудь?
Пауза.
— Оксан, не начинай.
И она не начинала. Шла мыть посуду. Готовила ужин. Ела молча. Ложилась спать и смотрела в потолок, считая не овец, а дни до следующей ипотечной выплаты.
Он появился в пятницу, без звонка, как всегда.
Нет, не он — она.
Валентина Сергеевна возникла на пороге с двумя пакетами и выражением лица человека, явившегося восстанавливать справедливость. Шестьдесят восемь лет, бывшая заведующая педагогическим колледжем, осанка как у фельдмаршала, взгляд как у налогового инспектора на проверке.
— Я пирогов привезла, — сообщила она, проходя мимо Оксаны так, будто та была вешалкой. — Артёмушка, ты похудел, я вижу.
Артёмушка сидел на диване и выглядел ровно так, как выглядит тридцатипятилетний мужчина, который три месяца не работает и чувствует себя в этом полностью правым.
— Мам, привет.
Оксана закрыла дверь. Сняла пальто. Прошла на кухню и начала разбирать свою сумку, слушая, как за стеной Валентина Сергеевна расспрашивает сына про «как продвигается», и как сын объясняет про рынок, про кризис, про то, что хорошие предложения не появляются за один день.
— Конечно, — говорила свекровь, — конечно, не торопись. Главное — найти достойное. Ты же не мальчик с улицы.
Оксана поставила чайник. Смотрела, как закипает вода.
Потом вышла в комнату.
— Валентина Сергеевна, добрый вечер.
— А, Оксана. — Свекровь повернулась. — Ты бы поддерживала мужа больше, а не давила на него. Мужчине в такие периоды нужна опора, а не критика.
Оксана почувствовала, как что-то внутри неё — что-то, что она три месяца старательно удерживала — начинает двигаться. Медленно. Неотвратимо. Как лавина, которая уже пошла.
— Я поддерживаю, — сказала она ровно. — Я плачу ипотеку. Я плачу коммуналку. Я покупаю еду. Я занимаю деньги у мамы, чтобы свести концы с концами. Это называется «поддерживать».
— Ну, это другое, это...
— Что — другое? — Оксана посмотрела на свекровь спокойно, без злости, и именно это спокойствие, кажется, напугало обоих. — Валентина Сергеевна, ваш сын три месяца не работает. Не потому что нет предложений. Предложения есть. Он их отвергает, потому что они кажутся ему недостаточно хорошими. При этом хорошей ему кажется ситуация, в которой его жена тащит всё на себе и занимает деньги у родителей. Вы это поддерживаете?
— Ты не понимаешь, каково это — искать работу после...
— Я понимаю. Я три года назад меняла работу, когда наша фирма закрылась. Я два месяца работала помощником бухгалтера за двадцать пять тысяч и параллельно искала нормальное место. Нашла. Это называется «не останавливаться».
Молчание.
Артём смотрел в пол. Валентина Сергеевна держала свой пакет с пирогами и выглядела так, будто пришла на торжество, а попала на разбор полётов.
— Ты, — начала она наконец, — слишком жёсткая.
— Возможно. — Оксана кивнула. — Но я единственная в этой комнате, кто работает. Поэтому я буду жёсткой.
Валентина Сергеевна ушла через полчаса. Пироги оставила. Оксана убрала их в холодильник, не притронувшись.
Артём сидел за столом. Впервые за долгое время — не с контроллером, не с телефоном. Просто сидел и смотрел на столешницу.
— Оксан, — сказал он наконец.
— Слушаю.
— Я... мне трудно. Ты не понимаешь, что значит — прийти на собеседование и слышать, что готовы взять, но на Junior-позицию. После восьми лет.
— Понимаю. — Она села напротив. — Это унизительно. Правда. Я не спорю. Но знаешь, что ещё унизительно? Звонить маме и просить денег. Вычёркивать из списка покупок нормальный кофе, потому что дорого. Отменять отпуск, который мы планировали два года. Вот это — тоже унизительно. И я через это прохожу каждый день, пока ты дома.
Артём молчал.
— У нас есть неделя, — сказала Оксана. — Я не ультиматум ставлю. Я говорю тебе правду: если через неделю ты не выйдешь на любую работу — не мечту, не идеал, а любую — я не смогу продолжать. Не потому что разлюблю. А потому что я уже не узнаю тебя в этом человеке на диване.
Артём поднял глаза.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Он долго смотрел на неё. Потом опустил голову. Потом — очень тихо:
— Мне страшно, Оксан. Что если я выйду на меньшее — и застряну там? Что если я не смогу вернуться?
— А ты сейчас где? — спросила она мягко. — Ты уже застрял. Только не там — здесь.
Следующие три дня были странными. Артём почти не играл. Оксана слышала, как он звонит кому-то, разговаривает вполголоса. Один раз увидела открытый ноутбук с резюме — переработанным, не тем, что он рассылал раньше.
Она не спрашивала. Ждала.
На четвёртый день он вошёл на кухню, когда она завтракала, и сел напротив.
— Я договорился о собеседовании. На следующей неделе. Это не то, что я хотел — проектная работа, контракт на полгода, зарплата меньше. Но это работа.
Оксана отложила ложку.
— Хорошо.
— Ты не скажешь «я же говорила»?
— Нет.
Он кивнул. Встал, налил себе чай. Потом обернулся:
— Я понял кое-что. Пока сидел эти три месяца... я думал, что защищаю своё достоинство. А на самом деле — перекладывал всё на тебя и называл это кризисом.
Оксана смотрела на него. На этого человека, которого знала десять лет. Который умел быть хорошим — она помнила это. И который три месяца был кем-то другим.
— Я слышу тебя, — сказала она.
Не «всё хорошо». Не «я прощаю». Просто — слышу.
Потому что путь обратно — не один разговор. Это много маленьких шагов. И первый он сделал.
Собеседование прошло в среду.
Оксана узнала об этом в четверг вечером, когда Артём позвонил ей на работу — чего не делал, кажется, месяца три.
— Берут, — сказал он. — С понедельника.
— Артём...
— Контракт на шесть месяцев. Потом посмотрим. Зарплата — нормальная, не как раньше, но на ипотеку хватит.
Оксана сидела в своём офисе, смотрела в экран с цифрами, которые весь день не складывались в нужное, и чувствовала, как что-то внутри медленно выдыхает. Как мышца, которая была сведена судорогой — долго, мучительно — и наконец отпустила.
— Хорошо, — сказала она. — Это хорошо.
— Оксан. Спасибо, что не ушла.
Она помолчала.
— Я почти ушла.
— Я знаю. Именно поэтому — спасибо.
Вечером она достала из холодильника пироги Валентины Сергеевны. Разогрела. Они оказались неожиданно вкусными — с капустой, как Оксана любила в детстве.
Артём сидел рядом и листал что-то в телефоне — уже не форумы, она краем глаза увидела: статья про технологии, про те самые, которые он якобы «изучал».
— Артём, — сказала она.
— Да?
— Когда получишь первую зарплату — верни маме деньги. Раньше, чем что-либо другое.
Он посмотрел на неё.
— Договорились.
За окном Новосибирск гудел своим вечерним гулом — маршрутки, стройка где-то вдалеке, чужие голоса во дворе. Обычный сентябрьский вечер в обычной квартире обычных людей, которые только что прошли через что-то, что могло их сломать.
Не сломало.
Оксана допила чай. Убрала со стола. Подумала о том, что завтра снова шесть утра, снова таблицы, снова час в маршрутке.
И почему-то это больше не казалось невыносимым.
Граница была проведена. Слова были сказаны. Правда вышла наружу — не красиво, не без боли, но вышла.
Иногда этого достаточно, чтобы начать сначала.