Ирина узнала, что муж врёт, в половине десятого вечера. Не от подруги, не от случайно увиденной переписки — от судьи. Прямо в зале заседаний, где пахло старым деревом и чужими нервами.
Но это было потом. А сначала была среда, кухня, и фраза, которую она не забудет никогда.
— Ты вообще понимаешь, что без меня ты бы в этой квартире на полу спала? — сказал Олег, не отрываясь от телефона. — Я вложил деньги. Мои деньги. И я их заберу.
Ирина стояла у плиты и мешала суп. Механически. Рука двигалась сама по себе, а голова была где-то в другом месте — там, где пять лет назад она ещё верила этому человеку.
Пять лет.
Она посчитала однажды, сколько ужинов она приготовила за это время. Получилось около тысячи восьмисот. Тысяча восемьсот тарелок, которые он съедал молча, иногда морщась, если что-то было не так. Тысяча восемьсот раз она спрашивала: «Как день?» — и слышала в ответ: «Нормально» или тишину.
— Я слышу тебя, — сказала она спокойно.
— И что?
— И ничего. Иди спать, Олег.
Он посмотрел на неё с тем выражением, которое она научилась читать как «ты меня бесишь, но я пока не готов скандалить». Встал. Ушёл в комнату. Хлопнул дверью — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала этот хлопок внутри грудной клетки.
Ирина выключила плиту. Есть не хотелось.
Квартира досталась ей от тёти Нади три года назад. Надежда Павловна умерла в мае, тихо, во сне — сердце. Ирина была её любимицей, единственной племянницей, которая приезжала не только на праздники, но и просто так. Привозила продукты, сидела, слушала старые истории про завод, про молодость, про то, каким красивым был Краснодар сорок лет назад.
Однушка на Красной — маленькая, с низкими потолками, но в хорошем районе. Тётя берегла её как могла. Когда Ирина получила свидетельство о наследстве, она плакала не из-за квартиры. Она плакала, потому что тёти больше не было.
Олег в тот день сказал:
— Ну что, теперь мы собственники.
Не «ты». Мы.
Ирина тогда не поправила его. Зря.
Ремонт они сделали через полгода. Олег говорил «мы вложили», «мы решили», «я выбрал». Ирина подписывала договор со строительной фирмой — одна, потому что квартира была оформлена на неё. Платила тоже в основном она: из накоплений, которые собирала с первой работы ещё до замужества.
Олег действительно дал деньги. Сколько — она уже тогда пыталась посчитать. Примерно сорок тысяч из общего бюджета, который они вели вместе. Откуда именно эти деньги — из его зарплаты, из её, из общей копилки — она так и не смогла вычленить. Всё было перемешано, как бывает в семьях, где ещё надеются, что это надолго.
Сто пятьдесят тысяч итого. Новый пол. Покрашенные стены. Кухонный гарнитур. Сантехника.
Квартира стала светлее и чище. Брак — нет.
Разговор о разводе она начала сама. В феврале, в воскресенье, когда за окном шёл мокрый снег, а Олег в четвёртый раз за день говорил по телефону с кем-то, кого называл «партнёром по работе».
— Олег, нам нужно поговорить.
Он поднял взгляд. Что-то в её голосе было другим — не привычно усталым, а окончательным.
— О чём?
— О разводе.
Пауза. Он положил телефон экраном вниз.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
Он долго молчал. Потом сказал то, чего она не ожидала:
— Ладно. Но квартиру мы делим.
Не «давай попробуем ещё раз». Не «я не хочу этого». Сразу — квартиру делим.
Ирина почувствовала что-то похожее на облегчение. По крайней мере, теперь всё было честно.
Юрист принял её на следующий день. Молодой мужчина, Антон Викторович, говорил быстро и по делу.
— Квартира получена по наследству до брака?
— Да.
— Есть свидетельство о наследстве, дата?
— Есть. До регистрации брака.
— Тогда она ваша. Совместно нажитым имуществом не является. Это статья 36 Семейного кодекса.
— А ремонт? Муж говорит, что вложил деньги.
Антон Викторович снял очки. Потёр переносицу.
— Вот тут сложнее. Если он докажет, что ремонт существенно увеличил стоимость жилья и что в это вложены совместные или личные средства супруга — суд теоретически может назначить компенсацию. Но это нужно доказывать. У него есть доказательства?
— Я не знаю. Может быть, фотографии?
— Фотографии чего?
— Он говорит, что сам делал ремонт.
Антон Викторович помолчал секунду.
— А кто на самом деле делал?
— Строительная фирма. У меня договор, акт выполненных работ, чеки.
— Тогда вы в хорошей позиции. Документы на руках?
— Все.
— Отлично. Без решения суда не платите ничего.
Олег потребовал семьдесят пять тысяч рублей. Позвонил через три дня после разговора — не лично, а через свою мать.
Валентина Егоровна появилась в жизни Ирины ещё на этапе знакомства. Женщина шестидесяти трёх лет с перманентной химической завивкой, запахом «Красной Москвы» и железным убеждением, что сын у неё — золото, а всё остальное — недоразумение.
Она позвонила в дверь в среду утром. Ирина как раз собиралась на работу.
— Ириша, открой. Это я, Валентина Егоровна.
Ирина открыла. Свекровь вошла не спрашивая, огляделась по сторонам с видом ревизора, и прошла на кухню.
— Садись, поговорим.
Ирина посмотрела на часы.
— У меня двадцать минут.
— Хватит. — Валентина Егоровна сложила руки на столе. — Значит, так. Олег сказал мне всё. Ты хочешь оставить квартиру себе.
— Она моя.
— По бумагам — да. По совести — нет. Он пять лет жил здесь, вкладывался, ремонт делал своими руками.
— Ремонт делала фирма. У меня договор.
— Договор. — Свекровь усмехнулась. — Все вы умные, все с договорами. А по-человечески? Он муж твой. Пять лет. Неужели ты не можешь отдать семьдесят пять тысяч и разойтись по-хорошему?
— Нет.
— Что — нет?
— Нет, не могу. Точнее — не хочу. Без решения суда — не дам ни рубля.
Валентина Егоровна выпрямилась. В её глазах мелькнуло что-то злое.
— Значит, будем судиться. И поверь, мы докажем. У Олега фотографии есть. Он сам шпаклевал, сам красил, я видела.
— Видела?
— Видела.
— Хорошо, — сказала Ирина спокойно. — Пусть докажет в суде.
Свекровь встала. Одёрнула пальто.
— Жаль, что ты такая, — сказала она у порога. — Думала, ты умнее.
— До свидания, Валентина Егоровна.
Дверь закрылась. Ирина выдохнула.
Потом взяла телефон и написала Антону Викторовичу: «Они готовятся к суду. Я тоже».
Работа помогала. Ирина была бухгалтером в строительной компании — среднего размера, со стабильным оборотом и директором, который ценил точность больше, чем улыбки. Цифры она любила. В них был порядок. Ни цифры, ни балансы не предавали — они просто были, какие есть.
Коллеги знали, что она разводится. Не потому что Ирина рассказывала — просто в небольшом офисе трудно скрыть, когда человек стал чуть бледнее и смотрит в монитор дольше обычного.
Оля, молодой специалист, однажды спросила тихо:
— Ирина Сергеевна, вы в порядке?
— В порядке.
— Если что — я умею молчать. Просто знайте.
Ирина посмотрела на неё. Девочка двадцати четырёх лет, наивная, добросердечная.
— Спасибо, Оль, — сказала Ирина. — Правда.
Вечером, уже дома, она позволила себе немного поплакать. Не из-за Олега — из-за того, что пять лет ушли куда-то, растворились в ссорах и недосказанностях, и назад их уже не вернуть.
Но утром она встала, сварила кофе и открыла папку с документами.
Всё было на месте. Договор с фирмой. Акт приёмки. Чеки. Платёжные поручения. Свидетельство о наследстве. Выписка из ЕГРН.
Пусть попробует.
Суд назначили на апрель.
Олег пришёл с адвокатом. Валентина Егоровна сидела в коридоре, демонстративно не здоровалась. Ирина пришла с Антоном Викторовичем и папкой документов.
Олег подал встречный иск. В нём говорилось, что он лично выполнял большую часть ремонтных работ, вложил личные средства и имеет право на компенсацию в размере семидесяти пяти тысяч рублей.
В качестве доказательств — фотографии. Сорок три штуки. Олег в рабочей одежде. Олег с валиком. Олег на фоне незаштукатуренной стены. Олег что-то замешивает в ведре.
Судья Наталья Борисовна рассмотрела фотографии внимательно. Потом подняла глаза.
— Когда были сделаны эти снимки?
— В период проведения ремонтных работ, — ответил адвокат Олега.
— На фотографиях видно, что работы выполнялись. Вопрос в том, кем.
Антон Викторович встал.
— Ваша честь, у нас есть договор подряда с ООО «СтройМонтаж», акт выполненных работ, подписанный обеими сторонами, и платёжные документы, подтверждающие полную оплату силами доверителя. Все работы по договору выполнены силами подрядчика.
— Это можно оспорить, — вставил адвокат Олега. — Договор не означает, что хозяин квартиры не мог параллельно выполнять часть работ самостоятельно.
— Можно запросить представителя фирмы, — предложил Антон Викторович.
Судья кивнула.
Через две недели в зал пришёл прораб Виктор Анатольевич — крупный мужчина лет пятидесяти, явно не привыкший к судам. Но говорил чётко.
— Работы выполняла наша бригада. Полностью. С первого по последний день. Посторонних на объекте не было — у нас так не принято, это риски и ответственность.
— На объекте бывал мужчина, который представился мужем хозяйки? — спросил судья.
— Бывал. Приходил пару раз, смотрел. Один раз подержал что-то, пока мы крепили. Но работы не выполнял.
— Значит, фотографии, представленные ответчиком, — это?..
Прораб посмотрел на снимки. Хмыкнул.
— Постановка. Вот тут видно — стена уже была зашпаклёвана, а он стоит с чистым валиком и незакатанным рукавом. Мы уже закончили к тому времени.
В зале стало тихо.
Ирина смотрела прямо перед собой. Не на Олега. Просто — вперёд.
Суд отказал в удовлетворении встречного иска.
Полностью.
Решение зачитали ровным голосом — так, будто речь шла о чём-то обыкновенном. Но для Ирины это было не обыкновенное. Это была точка. Настоящая, твёрдая, заслуженная.
Квартира оставалась за ней. Судебные расходы — на Олеге. Брак расторгнут.
В коридоре Валентина Егоровна прошла мимо неё, не глядя. Олег надел куртку, не сказав ни слова, и вышел. Его адвокат выглядел устало.
Антон Викторович пожал Ирине руку:
— Поздравляю. Вы были правы.
— Я знала, что была права, — ответила она тихо. — Просто нужно было, чтобы это признали официально.
Звонок пришёл через десять дней.
Незнакомый номер. Ирина почти не ответила — думала, реклама. Но что-то заставило её взять трубку.
— Ирина Сергеевна?
— Да.
— Это Николай Сергеевич. Отец Олега.
Пауза.
— Слушаю вас.
Старик говорил медленно, с паузами. Голос был усталый и немного дрожащий — не от слабости, а от того, что слова давались с трудом.
— Я хочу извиниться. За сына. За Валю. За всё это... — он помолчал. — Мне стыдно. Я инженер всю жизнь. Я привык, что если что-то построено — за это отвечают. А тут... Он приносил эти фотографии, показывал мне. Я спросил: «Это ты делал?» Он сказал: «Ну, участвовал». Я не стал уточнять. Не хотел скандала. И зря.
Ирина сидела у окна. За стеклом был апрель — тёплый, с молодой зеленью.
— Николай Сергеевич, вы ни в чём не виноваты.
— Виноват. Надо было говорить раньше. Вы были хорошей невесткой. Не все это видели.
— Спасибо.
— Вы не обиделись, что я позвонил?
— Нет. Я рада.
Снова пауза. Потом — просто:
— Живите хорошо, Ирина Сергеевна.
— И вы, Николай Сергеевич.
Она положила трубку и долго смотрела в окно.
Этот звонок она не ожидала. Он не был нужен для победы — победа уже состоялась. Но он был нужен для чего-то другого. Для того, чтобы понять: не все люди, связанные с болью, сами являются источником боли. Иногда среди обломков чужой жизни оказывается кто-то, кто просто не нашёл слов вовремя.
Май она встретила в своей квартире. Своей — без кавычек, без оговорок, без чьих-то претензий.
Она переставила мебель. Не потому что это было нужно — просто захотела. Сдвинула диван к другой стене, поставила на подоконник горшок с геранью, которую купила на рынке у пожилой женщины за двести рублей.
Герань оказалась живучей. К середине мая выпустила первые цветы — ярко-красные, почти вызывающие.
Ирина сидела с кофе и смотрела на них.
Тридцать восемь лет. Она думала об этом числе иначе, чем год назад. Год назад тридцать восемь казались ей рубежом — чем-то, что надо было объяснять или оправдывать. Сейчас — просто возраст. Хороший возраст. Возраст, когда уже знаешь, чего не хочешь, и начинаешь понимать, чего хочешь на самом деле.
Она хотела тишины. Не мёртвой, не пустой — просто тишины без ожидания следующего упрёка. Тишины, в которой можно думать.
Она хотела готовить ужин, когда сама захочет, а не потому что кто-то придёт в семь и будет молчать над тарелкой.
Она хотела читать по вечерам, не оправдываясь.
Она хотела, чтобы её квартира была её квартирой.
И она это получила.
Не потому что повезло. Не потому что судья попалась добрая. А потому что она сохранила бумаги. Потому что не поверила словам «поступи по совести» — когда за ними стояло «отдай то, что тебе не должен». Потому что нашла юриста, не постеснялась спросить и не сдалась, когда давили.
Иногда совесть — это именно то, что говорит тебе: не отдавай.
Иногда самое честное, что можно сделать — это сказать «нет» и доказать это через суд.
Ирина это знала. И когда подруга позвонила через неделю и сказала: «Слушай, у меня похожая ситуация, муж требует половину дачи, которую мне бабушка оставила...» — Ирина не стала говорить «успокойся» или «может, договоритесь».
Она сказала:
— Есть хороший юрист. Записывай номер.