Июль в Казани — это не просто жара. Это когда асфальт дышит тебе в лицо, когда выйти на улицу без необходимости нет никакого желания, когда даже мысли текут медленнее. Мы с Андреем жили на пятом этаже в новостройке на Проспекте Победы, и единственным нашим спасением был сплит-система над диваном — белая, почти бесшумная, купленная в первый год после свадьбы.
Я любила эти вечера. Андрей приходил с работы около семи, мы ужинали, смотрели что-нибудь, разговаривали. Нормальная жизнь. Тихая. Моя.
До звонка.
Каждый вечер, примерно в половину девятого, телефон Андрея начинал вибрировать на столе. Галина Сергеевна. Его мать. Я научилась различать этот звонок даже без экрана — по тому, как менялось его лицо. Оно не то чтобы темнело. Просто становилось... другим. Он брал трубку, уходил на кухню или на балкон, и оттуда доносился его голос — тихий, почти детский.
Я не подслушивала. Просто квартира маленькая.
Первый раз я услышала это имя через три месяца после свадьбы.
— Да, мам. Нет, Наталья сегодня не... — он осёкся, поправился: — Оксана. Оксана говорит, что...
Я тогда решила — ну, оговорился. Бывает. Мать пожилая, семьдесят лет, бывшая учительница, устаёт. Я же взрослый человек, бухгалтер, умею держать себя в руках.
Но это повторилось на следующий день.
И через день.
И ещё через день.
Меня зовут Оксана. Оксана Викторовна Ларина — в девичестве Мельникова. Тридцать четыре года. Семь лет брака. До замужества работала в налоговой, потом перешла в строительную компанию — финансовый отдел, квартальные отчёты, годовые балансы. Я человек цифр. Я привыкла замечать несоответствия.
И я замечала.
Галина Сергеевна без труда вспоминала имя нашей соседки Зинаиды Павловны — той, что живёт через площадку и каждое воскресенье жарит пироги. Помнила, как зовут коллегу Андрея — Витю Самсонова, с которым они пересекались раза три в жизни. Помнила имя нашей кошки — Кексик, которую мы завели на второй год. Помнила.
Но моё имя — нет.
Всякий раз — Наталья.
— Андрей, передай Наталье, что я пришлю варенье с оказией.
— Наталья у вас не работает? Что-то я слышала, девочки в такую жару сидят дома.
— Как там Наталья? Она же у тебя такая хрупкая была, в жару, наверное, плохо переносит.
Хрупкая. Это слово я запомнила особо. Меня хрупкой никто никогда не называл — я сто шестьдесят восемь сантиметров, плечи широкие, характер не слабее. Наталья, видимо, была другой.
Андрей, когда я первый раз заговорила об этом серьёзно, пожал плечами. Буквально — пожал плечами, как будто я сказала что-то несущественное.
— Оксан, ей семьдесят лет. Она иногда путает. Не придумывай.
— Семьдесят лет — это не девяносто пять, — ответила я. — Она мне только что рассказала подробности твоей командировки в Самару в 2019 году. По датам. С деталями. Это называется «путает»?
— Ты что, следишь за её словами?
— Я слушаю. Это разные вещи.
Он ушёл на балкон курить. Разговор был закрыт.
Я тогда ещё не понимала — это не случайность и не склероз. Это была стратегия. Просто у меня ушло два года, чтобы это доказать самой себе.
Наталья Фомина появилась в жизни Андрея задолго до меня — они встречались четыре года, с двадцати двух до двадцати шести. Потом расстались. Почему — он никогда не рассказывал подробно. «Не сложилось», «выросли в разные стороны», «она уехала в Москву». Стандартный набор фраз, за которыми ничего не стоит.
Я не ревновала к прошлому. Прошлое — это прошлое. У всех есть история.
Но Галина Сергеевна, судя по всему, в это прошлое так и не отпустила.
Она любила Наталью. Это чувствовалось даже в интонации, когда она произносила это имя — чуть мягче, чуть теплее. «Наташенька». Со мной — всегда по имени-отчеству, отчуждённо, как с коллегой по работе. «Оксана Викторовна».
Когда я приезжала к ней на праздники — а мы ездили на каждый Новый год и на каждый день рождения, — она встречала меня вежливо, накрывала стол, но между нами всегда стояло что-то невидимое. Стеклянная стена. Она смотрела сквозь меня — и видела кого-то другого.
Переломный момент случился в конце июля — как раз когда жара стала совсем невыносимой.
Андрей устроил небольшой семейный ужин — пригласил Галину Сергеевну, свою двоюродную сестру Риту с мужем, и нашу соседку Зинаиду Павловну, которую свекровь хорошо знала ещё по какой-то давней истории. Я готовила весь день — холодец, салаты, запечённую курицу. Старалась. Хотела, чтобы было хорошо.
Галина Сергеевна приехала с вареньем и с новым платьем — голубым, в мелкий цветочек. Выглядела хорошо, бодро. Много говорила, смеялась, рассказывала какие-то истории из своей учительской жизни. Я слушала, подкладывала ей курицу, подливала чай.
А потом Зинаида Павловна сказала:
— Галина Сергеевна, вот вы счастливый человек — сын такой хороший, невестка вон как старается. Оксана сегодня с самого утра у плиты.
И Галина Сергеевна, не моргнув глазом, повернулась к Зинаиде и произнесла:
— Наталья всегда умела готовить. С детства любила возиться на кухне.
Пауза была секунды три.
Рита подняла глаза на меня. Зинаида Павловна растерянно улыбнулась. Андрей уставился в тарелку.
Я встала. Спокойно. Сложила салфетку. И сказала:
— Меня зовут Оксана. Я жена вашего сына. Я готовила этот ужин. И я прошу вас запомнить моё имя — не потому что я обижаюсь, а потому что это элементарное уважение.
За столом стало очень тихо.
Галина Сергеевна посмотрела на меня — долго, оценивающе — и произнесла с лёгкой улыбкой:
— Ты слишком болезненно воспринимаешь. Я пожилой человек. Оговариваюсь.
— Вы только что назвали меня именем другой женщины при гостях. Это не оговорка. Это выбор.
После того как гости разошлись, мы с Андреем впервые говорили по-настоящему.
Не так, как обычно — когда он уходит на балкон, а я остаюсь с чувством, что стучусь в закрытую дверь. А по-настоящему — на кухне, лицом к лицу, без телефонов.
— Андрей. Ты видел, что произошло.
— Мама устала. Она немного выпила. Не надо было так при всех.
— Она не устала. И она не «немного выпила». Она сделала это намеренно, при Зинаиде, потому что знала — при свидетелях я промолчу. Я не промолчала.
— Оксана, ты преувеличиваешь.
— Нет. — Я говорила спокойно, но голос у меня немного дрожал — не от страха, от усталости. — Я семь лет живу с этим. Семь лет я Наталья в разговорах твоей матери. Семь лет ты делаешь вид, что не замечаешь. Мне интересно — ты правда не замечаешь? Или тебе удобно не замечать?
Он молчал.
— Ты выбираешь удобство, Андрей. Каждый раз, когда она это делает и ты молчишь, ты выбираешь её комфорт — против моего достоинства. Это не мелочь. Это то, как ты меня видишь.
— Я тебя вижу нормально.
— Нет. Тот, кто видит жену нормально, не позволяет матери семь лет называть её чужим именем.
Он встал, прошёлся по кухне, сел обратно.
— Что ты хочешь от меня?
— Я хочу, чтобы ты поговорил с ней. Серьёзно. Не «ну мам, ты опять» — а серьёзно. Скажи ей, что это больше не допустимо. Скажи ей моё имя. Скажи ей, что я твоя жена, а не замена кому-то.
Долгое молчание.
— Она не поймёт. Она считает, что ты придираешься.
— Значит, ты согласен с ней.
— Я этого не говорил.
— Ты это только что сказал.
Я ушла в тот же вечер — к подруге Марине, с одной сумкой. Не потому что хотела драмы. Просто поняла, что если останусь и продолжу терпеть, то через пять лет стану кем-то совсем другим. Не Оксаной и даже не Натальей. Просто — тенью.
Марина налила мне чай, выслушала и сказала:
— Ты правильно сделала. Но ты знаешь, что дальше будет? Он позвонит завтра, скажет «прости», ничего не изменится — и ты вернёшься.
— Не знаю, — ответила я честно.
— Вот именно. Поэтому ты должна решить до того, как он позвонит — что тебе нужно. Не что ты готова простить. А что тебе нужно.
Я не спала до трёх ночи, думала об этом.
Андрей позвонил на следующий день — в обед. Голос был тихий, немного охрипший.
— Оксана. Можем поговорить?
— Говори.
— Я... я позвонил маме сегодня утром. Поговорил с ней.
Я ждала.
— Она сказала... — он замолчал на секунду. — Она сказала, что делала это специально.
Вот тут у меня перехватило дыхание.
— Что?
— Она сказала, что никогда не принимала тебя. Что считала — мы разведёмся. Что надеялась, что я вернусь к Наталье. И что называла тебя её именем... намеренно. Чтобы ты сама ушла.
Тишина в трубке была такой плотной, что я слышала, как гудит кондиционер у Марины в комнате.
— Она это сказала тебе сама?
— Сама. Я, наверное, давил сильнее, чем обычно. Она разозлилась и... сказала всё.
Я медленно выдохнула.
Значит, я не была параноиком. Не была «слишком обидчивой». Не «придумывала». Всё было именно так, как я чувствовала с самого начала — семь лет назад, три месяца после свадьбы, в первый раз, когда услышала это имя из кухни.
— И что ты теперь думаешь? — спросила я.
— Я думаю, что был идиотом, — сказал он. — Я слышал тебя. Просто... не хотел слышать. Мне было удобнее считать, что ты преувеличиваешь. Легче, что ли. Не надо было ничего делать.
— Да. Именно так.
— Оксана. Я не знаю, можно ли это исправить. Но я хочу попробовать — если ты готова.
Я вернулась через неделю.
Не потому что он попросил. Не потому что жалко было квартиру или семь лет. Я вернулась потому что разговор в обед был первым за много лет, в котором он говорил со мной честно. Без уходов на балкон. Без «ты преувеличиваешь». Просто честно — я был неправ, я видел, я не хотел видеть, прости.
Это стоило дорого. Дороже, чем он понимал.
С Галиной Сергеевной мы больше не виделись — по моей просьбе и с его согласия. Звонить она перестала в нашу квартиру. Андрей ездит к ней сам — раз в две недели, днём, пока я на работе. Это был наш договор, и пока он соблюдается.
Я не держу на неё зла. Она пожилая женщина, которая любила другую девушку для своего сына — и не смогла принять, что жизнь пошла иначе. Это её выбор, её боль, её история. Но она не имела права делать меня частью этой истории без моего согласия. Не имела права семь лет стирать моё имя, как будто меня нет.
Меня есть.
Меня зовут Оксана.
Я иногда думаю — что было бы, если бы я промолчала тогда, за столом, при Зинаиде Павловне и Рите? Если бы сложила улыбку, проглотила, убрала тарелки, сделала чай?
Ничего бы не изменилось. Андрей не поговорил бы с матерью. Мать не призналась бы. Правда не вышла бы наружу. Я бы продолжала быть Натальей в чужом доме, в своей семье, в своей жизни — и медленно переставала бы быть собой.
Иногда самый важный поступок — это просто встать и сказать вслух то, что все и так знают, но притворяются, что не знают.
Я встала.
Я сказала.
И впервые за семь лет меня услышали.
Кондиционер над диваном всё так же гудит в июльскую жару. Андрей приходит в семь, мы ужинаем, разговариваем. Телефон иногда вибрирует на столе — но теперь это другие звонки. И лицо у него — другое. Более взрослое, что ли.
Как будто что-то в нём тоже назвали наконец своим именем.