Ольга Сергеевна стояла посреди кухни в старом халате и держала в руках мокрую простыню. Просто держала — и смотрела в окно. Не плакала. Просто стояла.
Марина увидела это в дверях и сразу всё поняла.
— Мам, опять?
— Третий раз за неделю, — сказала мать тихо. — Не крутит. Набирает воду — и встаёт. Я уже вручную отжала, как могла. Руки вот...
Она показала ладони. Красные, набухшие. Семьдесят четыре года, артрит, и она стоит и вручную отжимает постельное бельё, потому что машина, которой двадцать лет, наконец сдалась.
Марина почувствовала что-то острое в горле.
— Почему ты мне не позвонила?
— Не хотела беспокоить. Ты работаешь, Игорь у тебя...
— Мама.
— Ну что «мама». Я справляюсь.
Она не справлялась. Это было видно по тёмным кругам под глазами, по тому, как она медленно опустилась на табурет и прижала простыню к коленям — будто она была не бельём, а чем-то, что нужно защитить.
Марина огляделась. Кухня маленькая, чистая — мать всегда держала чистоту. На подоконнике герань, на столе стопка книг — она до сих пор брала их в районной библиотеке, хотя сама там уже не работала. На холодильнике — пожелтевшая фотография. Марина лет восьми, с косичками, стоит рядом с отцом. Отца не стало двенадцать лет назад.
С тех пор мать жила одна.
— Я куплю тебе машину, — сказала Марина. — Хорошую. Не обсуждается.
— Дорого, доченька.
— Мам, у Игоря была премия. Мы можем себе позволить.
Ольга Сергеевна посмотрела на неё долгим взглядом — таким, каким смотрят люди, которые прожили достаточно, чтобы видеть то, что другие ещё не замечают.
— Ты сначала с ним поговори, — сказала она. — А потом уже обещай.
Марина всю дорогу домой думала о том, что мать зря осторожничает. Игорь — нормальный человек. Они женаты пять лет. Он любит её. Ну, он не всегда внимательный, ну, немного в себе, но это же не значит...
Она зашла домой, поставила сумку. Игорь сидел на диване, смотрел что-то на телефоне. Поднял взгляд.
— Ты от матери?
— Да. Игорь, там стиральная машина сломалась окончательно. Я хочу купить ей новую. Нормальную, не самую дешёвую — она с бельём возится каждый день, спина и так болит.
Он помолчал секунду. Положил телефон.
— Марин, ну мы же только что...
— Что «только что»? Ты получил премию две недели назад.
— Ну да, получил. Но мы же говорили, что отложим. На дачу маме забор переделывать надо, там смета уже...
— Подожди. — Марина присела на край кресла напротив. — Ты говоришь, что денег на стиральную машину моей матери нет, но на забор для дачи твоей матери — есть?
— Это разные вещи.
— Объясни мне, чем они разные.
Игорь слегка нахмурился — тем выражением, которое у него появлялось, когда он считал, что его спрашивают о чём-то очевидном.
— Ну, дача — это имущество. Это вложение. А стиральная машина — это просто...
— Просто что? Просто бытовая техника для пожилой женщины, которая живёт одна? Которая отжимает бельё руками, потому что у неё пенсия восемнадцать тысяч?
— Марина, я не говорю «нет». Я говорю, что надо подождать, поискать что-то недорогое, б/у там посмотреть...
— Б/у? — Марина медленно встала. — Игорь. Твоей маме мы оплатили кардиологию в платной клинике. Двадцать семь тысяч, если ты забыл. Я не сказала ни слова. Твоей сестре Катьке — адвоката, потому что у неё развод и денег нет. Пятнадцать тысяч. Я не сказала ни слова. Твоим племянникам — путёвку в лагерь, потому что Катька не тянула. Я. Не. Сказала. Ни. Слова. А сейчас моей матери нужна стиральная машина. Не операция. Не адвокат. Машина. И ты предлагаешь мне искать б/у?
Игорь смотрел на неё. В глазах что-то было — не злость, нет. Что-то другое. Раздражение, что ли. Как у человека, которого прервали во время важного дела.
— Ты сейчас всё в кучу мешаешь, — сказал он. — Это всё разные ситуации были.
— Разные ситуации. — Марина кивнула. — Хорошо. Объясни мне, чем они разные. Почему твоя семья — это одна ситуация, а моя — другая?
Он не ответил.
И вот в этой паузе, в этой тишине, которая повисла между ними в хорошо обставленной гостиной с дорогим диваном и большим телевизором, — в этой тишине что-то внутри Марины щёлкнуло. Тихо, почти беззвучно. Как замок, который закрывается.
На следующий день она позвонила Лидии.
Они дружили с института. Лидия была из тех людей, которые говорят правду — не жестоко, но честно. Именно поэтому Марина иногда её избегала. Правда бывает неудобной.
Они встретились в кофейне рядом с Лидиной работой. Лидия выслушала, не перебивая, помешивая остывший кофе.
— Ты хочешь, чтобы я тебя успокоила или чтобы я сказала, что думаю? — спросила она в конце.
— Скажи, что думаешь.
— Марин, я это вижу уже года три. Может, дольше.
— Что видишь?
— Что ты в этом браке — второй сорт. — Лидия сказала это спокойно, без драмы, как говорят медицинские диагнозы. — Не в плохом смысле слова. Ты не жертва, ты сильная. Но ты всегда на втором месте. Его мама, его сестра, его племянники, его планы на лето, его мнение, куда ехать в отпуск. Ты помнишь, где вы были в прошлом году?
— В Анапе. Он хотел...
— В Анапе. А ты хотела в Питер. Ты мне сама говорила.
Марина промолчала.
— А позапрошлым летом? Вы провели август на даче у его родителей, хотя ты хотела хотя бы неделю с Ольгой Сергеевной.
— Ну, так получилось...
— Марин. — Лидия накрыла её руку своей. — Так «получается» не само по себе. Так получается, когда один человек в паре постоянно уступает. И этот человек — ты.
Марина смотрела в окно. На улице шёл мелкий осенний дождь. Женщина с коляской пробежала под козырьком магазина. Пара под одним зонтом. Обычный день.
— Я думала, что это просто... характер у него такой. Что он не умеет иначе.
— Может, и не умеет. Но это не значит, что ты обязана подстраиваться.
Вечером Игорь пришёл домой с цветами.
Это было неожиданно — он редко приносил цветы просто так. Хризантемы, большой букет, белые и жёлтые. Марина смотрела на него от холодильника.
— Мир? — сказал он. Немного виновато, немного с той улыбкой, которая раньше всегда её обезоруживала.
— Ты купил цветы.
— Ну да. И... слушай, ты права была. Купим машину маме. Нормальную. Я уже посмотрел — есть хороший вариант, тысяч за двадцать пять, вполне приличная.
Марина взяла цветы. Положила на стол.
— Игорь, я не про машину.
— Ну как не про машину, ты же вчера...
— Вчера я говорила про машину. Но я говорила и про другое. Ты слышал?
Он замолчал. Поставил ключи на полку у двери.
— Я слышал. Ты говорила, что я трачу на свою семью больше, чем на твою.
— Это правда?
Пауза.
— Ну, может, в каком-то смысле...
— Не «в каком-то смысле». Это так или не так?
Игорь вздохнул. Сел на диван. Потёр лицо ладонями — жест, который Марина знала: так он делал, когда не хотел продолжать разговор, но понимал, что деваться некуда.
— Марин, ну моя семья... ты же знаешь, они сложнее. У мамы здоровье, у Кати этот развод...
— А моя мама живёт одна. Ей семьдесят четыре. У неё артрит. И она отжимает бельё руками, потому что машина сломана. Это не сложно?
— Ну, это другое...
— Что другое, Игорь?! — Голос у Марины сорвался — не от злости, от усталости. — Объясни мне, что другое! Я пять лет пытаюсь понять, что другое. Где та граница, за которой моя семья становится такой же важной, как твоя?!
Он смотрел на неё. И она видела, что он не понимает. Не притворяется, не злится — именно не понимает. Для него всё было органично и естественно: его семья — центр, её семья — по возможности.
Он так вырос. Так привык. И менять это — ну, зачем? Разве что жена слишком громко возмущается.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Хорошо. Обещаю, что буду внимательнее. Купим машину, и буду...
— Я не прошу обещаний, Игорь. Я прошу понимания. Это разные вещи.
Он кивнул. Поцеловал её в висок. Взял цветы, поставил в вазу, которую достал сам — и Марина подумала: вот, он старается. Он делает шаг.
Может, всё будет иначе.
Через три недели Игорь за ужином сказал:
— Слушай, я тут подумал. Маме на дачу надо крыльцо переделать, там доски совсем сгнили. Я прикинул смету — тысяч сорок выйдет, но это надо в этом сезоне сделать, пока хорошие мастера свободны. Как ты смотришь?
Марина опустила вилку.
Сорок тысяч. На крыльцо. Его маме на даче.
А её мать всё ещё стирала в тазике, потому что машину так и не купили — «не успели», «потом», «поищем вариант получше».
— Нормально смотрю, — сказала Марина ровно. — Делай.
Он удивился. Наверное, ждал скандала.
— Правда? Ты не против?
— Нет. Делай.
Она встала из-за стола, убрала тарелку, вышла на балкон. Постояла там в темноте, в осеннем холоде, и поняла, что уже всё решила. Просто не знала об этом раньше.
А теперь знала.
Она не уходила в порыве злости. Не хлопала дверью. Не плакала ночью в подушку.
Следующие несколько дней Марина действовала методично, тихо, как человек, который давно всё обдумал и теперь просто выполняет план.
Она позвонила в банк и уточнила, сколько на её личном накопительном счёте — том, о котором Игорь формально знал, но никогда особо не интересовался. Там было чуть больше восьмидесяти тысяч. Она копила три года. Просто так — на случай.
Случай наступил.
Она выбрала стиральную машину — хорошую, немецкую, с большим барабаном, потому что мать стирала много и часто, с функцией деликатной стирки, потому что у неё была куча старых тонких вещей, которые она берегла. Заказала доставку с установкой. Договорилась, что приедут в четверг.
В среду вечером она собрала чемодан.
Не всё. Только то, что было точно её — одежда, документы, ноутбук, несколько книг, фотографии. Небольшой косметичкой. Зарядки.
Она смотрела на квартиру — их квартиру, в которую они въезжали вместе пять лет назад, которую обставляли вместе, в которой она готовила, убирала, принимала его родственников, отмечала праздники, которые всегда были чуть больше его, чем её.
Красивая квартира. Хорошая мебель. Большой телевизор.
Пусто.
Игорь вернулся домой в восемь вечера.
Марина сидела в кресле с чашкой чая. Чемодан стоял у двери.
Он увидел чемодан сразу. Остановился.
— Марин...
— Я ухожу к маме. — Она сказала это спокойно. — Не на неделю, не остыть. Насовсем.
— Ты... — Он не договорил. Снял куртку. Сел на диван напротив неё — медленно, как будто боялся спугнуть что-то. — Из-за машины? Марин, ну мы же договорились...
— Не из-за машины.
— Тогда из-за чего?!
Марина поставила чашку. Посмотрела на него — внимательно, без злости. Просто смотрела.
— Игорь, ты помнишь, как мы выбирали, куда ехать на годовщину два года назад?
— Что? При чём здесь...
— Ответь.
Он нахмурился.
— Ну... поехали к маме на дачу, потому что она просила...
— На нашу годовщину мы поехали к твоей маме на дачу. Ты помнишь?
— Ну, она просила, ей одной было...
— А в прошлом году мой день рождения — ты был на корпоративе, потому что «нельзя было не пойти». Помнишь?
— Марин, ну это...
— Помнишь, как Катя приехала к нам на три недели без предупреждения, и я не сказала ни слова? Как я готовила на троих, уступила ей свой кабинет, в котором работаю из дома, и спала три недели при включённом свете, потому что она боится темноты? Помнишь?
Он молчал.
— Я не жаловалась. Я думала: это семья, это нормально, нужно поддерживать друг друга. Я так думала. А потом сломалась стиральная машина у моей мамы. — Марина встала, взяла куртку. — И ты предложил посмотреть б/у.
— Марина, я же потом...
— Потом ты принёс цветы. Потом пообещал. Потом за ужином объявил, что нужно сорок тысяч на крыльцо твоей мамы. Не спросив меня. Просто объявил — «как ты смотришь», и это была не вопрос, это была формальность. Ты уже решил.
Игорь встал тоже. Он был растерян — по-настоящему растерян, и Марина видела, что это не игра.
— Я не понимаю. Я не понимаю, что я сделал так ужасно. Ну да, может, я не всегда... но я же не изменял, не пил, не поднимал на тебя руку. Я нормальный муж!
— Да. — Марина надела куртку. — Ты нормальный муж. Просто не мой.
Она взяла чемодан и вышла.
Игорь не побежал следом. Это, наверное, было красноречивее всего.
В четверг утром привезли стиральную машину.
Ольга Сергеевна стояла рядом и смотрела, как двое мужчин аккуратно подключают блестящий белый агрегат, заменяя им старую ржавую развалину, которая прожила в ванной двадцать два года.
— Дорогая, — сказала мать тихо.
— Нормальная, — ответила Марина. — Немецкая. Будет долго работать.
— Откуда деньги?
— Мои.
Мать помолчала.
— Ты ушла от него.
— Да.
— Из-за машины?
Марина улыбнулась — устало, но честно.
— Нет, мам. Из-за того, что поняла наконец, сколько стою. И решила, что стою больше.
Ольга Сергеевна ничего не сказала. Просто обняла её — крепко, как обнимают матери, которые многое видели и многое молча терпели, глядя, как их дочери повторяют чужие ошибки.
— Ты у меня умница, — сказала она в её волосы.
— Я у тебя запоздалая умница, — ответила Марина.
Они обе засмеялись — немного и сквозь слёзы. Но всё равно засмеялись.
Через месяц Игорь прислал сообщение. Написал, что не понимает, почему она не вернётся. Что он готов «работать над отношениями». Что, если хочет, они могут сходить к психологу.
Марина прочитала. Подумала.
Написала: «Я рада, что ты готов работать над собой. Правда. Но это уже не для меня».
Отложила телефон. Вышла на кухню, где мать варила борщ и что-то тихо напевала. За окном было солнце — неожиданное для ноября, странное и тёплое.
Марина взяла нож и начала резать хлеб.
Просто так. Без мыслей о том, кому какая семья важнее. Без подсчётов, кто кому сколько должен. Без усталого ощущения, что она тут — на втором месте.
Просто женщина на своей кухне. Рядом с матерью.
Дома.
Позже, когда подруги спрашивали, жалеет ли она, Марина всегда отвечала одно и то же.
— О чём жалеть? О том, что пять лет чувствовала себя приложением к чужой семье? Или о том, что наконец перестала?
Никто больше не спрашивал.