В то утро Катя не хотела заходить в его палату. Пять лет она прожила в одном доме с человеком, который никогда не называл ее дочерью, и теперь, когда судьба привела его на больничную койку, легче было просто переложить дежурство на другого врача. Но что-то заставило ее открыть дверь. Может, тот самый долг, о котором она столько раз говорила студентам. А может, просто женское сердце, которое до сих пор, назло всему, надеялось на чудо.
Поезд прибывал на рассвете. Катя стояла у окна в тамбуре, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и смотрела, как мимо проплывают знакомые с детства места. Вот полустанок, где они с Зоей воровали яблоки в колхозном саду. Вот речка, где мать полоскала белье. Вот поворот на поселок — старая береза, раздвоенная молнией еще до войны, все так же стояла на развилке, раскинув голые ветви.
Сердце колотилось где-то в горле. Пять лет. Пять лет она не была дома. Приезжала только на один день, на похороны бабки Акулины, и то не застала никого — Николай был на рыбалке, Зоя в отъезде, мать на работе. Переночевала и уехала обратно.
Теперь она возвращалась насовсем.
Чемодан был тяжелый — книги, инструменты, подарки матери и Зое. Купила в городе хороший платок Анне, Зое — отрез на платье, племянникам — гостинцы. Зоя писала, что у нее уже двое: мальчик и девочка. Муж — шофер в автопарке, пьет, но пока терпимо. Катя читала между строк: не все гладко у сестры. Но расспрашивать не решалась.
Поезд дернулся и остановился. Перрон — две дощатые платформы, будка с кассой, старая акация — был пуст. Катя сошла, огляделась. Никого.
Она и не ждала. Телефона в поселке не было, телеграмму дала, но когда дойдет — неизвестно. Может, и не получили.
Она пошла пешком. Чемодан тяжело бил по ноге, сапоги скользили по грязи — весна только начиналась, снег сошел, но земля еще не просохла.
Поселок встретил ее тишиной и запахом навоза. Все те же низкие дома с палисадниками, все те же кривые заборы, все те же бабы в ватниках, спешащие по делам. Катю узнали не сразу.
— Глянь-ка, никак Анькина Катерина? — раздался голос из-за плетня. Тетка Клава, старая, сгорбленная, вглядывалась подслеповатыми глазами. — Ты ли это, девка? Врачихой, слышь, стала?
— Здравствуйте, теть Клав, — Катя улыбнулась. — Я это я.
— Ай-яй-яй, выросла-то как! А мы уж думали, не вернешься. В городе-то небось лучше.
— Дома лучше, — ответила Катя и пошла дальше.
У калитки родного дома она остановилась. Все то же: крашеная синей краской калитка, покосившаяся, с ржавой щеколдой. Забор, который Николай все собирался починить, да руки не доходили. Старая яблоня, посаженная еще дедом.
Она толкнула калитку. Вошла во двор.
— Мам! — крикнула, не сдержавшись.
Дверь распахнулась. Анна выбежала на крыльцо, всплеснула руками, замерла на секунду, а потом кинулась к дочери, спотыкаясь, чуть не падая.
— Катенька! Доченька!
Они обнялись, и Катя почувствовала, как мать дрожит. Плачет. Гладит ее по спине, по волосам, по лицу.
— Приехала, приехала, родная моя. Дождалась.
— Ну что ты, мам, — Катя сама еле сдерживала слезы. — Я же обещала вернуться.
В доме пахло щами и свежим хлебом. Анна суетилась у печи, накрывала на стол, все время оборачиваясь на дочь, будто боялась, что та исчезнет.
— Сейчас, сейчас, покушаешь с дороги. Я пирожков напекла, с капустой, как ты любишь. И щи на мясном бульоне, Зоя баранины принесла, муж у нее в автопарке, иногда дают...
— А где Зоя? — спросила Катя, оглядываясь.
— На работе она. В конторе уборщицей устроилась. Мужик у нее, Витька, то пьет, то не пьет. Дети у бабки его сидят. Вечером придет, увидишь. А ты как? Как училась? Как экзамены?
— Все хорошо, мам. Распределили в районную больницу. Врачом-хирургом. Буду операции делать.
Анна перекрестилась.
— Господи, спасибо тебе. Дочка — врач. Кто бы мог подумать...
Она осеклась. Помолчала. Потом тихо сказала:
— Отец на рыбалке. Вернется к вечеру.
Катя кивнула. Этого разговора она ждала и боялась.
— Он как? — спросила она ровно.
— Да как... Стареет. Сердце пошаливает. На погоду ломит. А так ничего, работает. В кузнице, подсобником. Пенсия маленькая, а он все не сидит.
— К врачам ходил?
— Куда там. Наши врачи — одни бабки-шептухи да фельдшер пьяный. В район ехать — денег нет, да и не поедет он. Говорит, само пройдет.
Катя промолчала. Она знала эту черту Николая — терпеть до последнего, не жаловаться, не просить помощи.
Вечером пришла Зоя. Влетела в дом, шумная, раскрасневшаяся, и повисла на Кате с визгом.
— Сестра! Приехала! А я думала, ты там и останешься, в городе! Красивая какая стала, городская!
Они обнялись. Зоя была все та же — быстрая, говорливая, немного взбалмошная. Только морщинки у глаз да усталый взгляд выдавали, что жизнь ее не балует.
— А где дети? — спросила Катя.
— У свекрови. Завтра приведу, поглядишь. Мой-то опять надрался, спит в сарае. Я его выгнала. Надоело.
— Зоя...
— Ладно, не начинай. Сама разберусь.
Они сели ужинать. Анна накладывала щи, приговаривала, подкладывала добавки. Зоя рассказывала поселковые новости: кто женился, кто умер, кого посадили за кражи. Катя слушала вполуха, поглядывая на дверь.
Николай вошел, когда уже стемнело. Брякнул ведром в сенях, протопал сапогами, вошел в горницу — и остановился.
Катя поднялась из-за стола.
— Здравствуйте.
Он смотрел на нее долго. Постарел сильно: седой, осунувшийся, под глазами мешки, руки в цыпках, в мозолях. Но взгляд тот же — тяжелый, колючий.
— Приехала, — сказал он, и в голосе не было ни тепла, ни радости. Просто констатация факта.
— Приехала. Работать в больницу.
— Ну работай.
Он прошел к умывальнику, долго мыл руки, фыркал, кряхтел. Потом сел за стол, пододвинул миску и начал есть молча, ни на кого не глядя.
За столом повисла тишина. Зоя заерзала, затараторила о чем-то, пытаясь разрядить обстановку. Анна подкладывала еду. Катя сидела, смотрела в тарелку, и в горле стоял ком.
Так и сидели — вроде вместе, а вроде чужие.
Первые месяцы в больнице были тяжелыми. Катя приходила затемно, уходила затемно. Операции, перевязки, дежурства, вызовы на дом. Районная больница на тридцать коек, один хирург на весь район — старик Григорий Иванович, который уже плохо видел, но уходить отказывался. Катя стала его правой рукой. Делала все: от ассистирования до сложных операций, когда Григорий Иванович не мог.
В поселке к ней присматривались. Молодая, своя, а уже врач. Бабы сначала недоверчиво косились, но когда Катя вытащила с того света Петьку Кныша — того самого, что дразнил ее в детстве, — отношение переменилось. Петька уже взрослый мужик, напился и полез в драку, получил ножевое в живот. Катя оперировала его два часа, ночами дежурила у койки, и он выжил.
После этого к ней пошли. Со своим, с чужим, с детскими болезнями, с женскими, с солдатскими ранами, которые не зажили за двадцать лет. Катя принимала всех, не отказывала никому, лечила травами, если не было лекарств, уговаривала ехать в район, если случай был сложный.
Дома ее ждала мать. И холодное молчание Николая.
Они жили под одной крышей, но пересекались редко. Катя уходила рано, возвращалась поздно. Николай вставал затемно, уходил в кузницу, возвращался, ужинал и ложился спать. За столом они почти не разговаривали. Катя пыталась пару раз спросить о здоровье, но он отмахивался:
— Нормально все. Не лезь.
Она и не лезла.
Но видела то, чего не видели другие. Как он останавливается на крыльце, переводя дыхание. Как хватается за грудь, когда думает, что никто не смотрит. Как бледнеет после того, как пройдет лишний десяток метров.
— Мам, отвези его в больницу. Сердце у него, — говорила Катя Анне.
— А ты сама посмотри.
— Не дастся он мне. Скажет, молодая еще, ничего не понимаешь. Да и не хочет он от меня помощи.
Анна вздыхала. Знала, что правда.
Однажды, в конце лета, случилось то, чего Катя боялась.
Была ночь. Катя вернулась с дежурства, усталая, с ног валилась. Легла, провалилась в сон без сновидений. А через час ее разбудил крик.
— Катя! Катя, вставай!
Анна трясла ее за плечо, в голосе — ужас.
— Там отец... ему плохо... Катя!
Катя вскочила, накинула халат, выбежала в горницу.
Николай сидел на лавке, согнувшись, прижимая руку к груди. Лицо серое, губы синие, лоб в холодном поту. Дышал часто, поверхностно, со свистом.
— Чего сидишь? — крикнула Катя, бросаясь к нему. — Ложись!
Он попытался отмахнуться, но руки не слушались. Катя вдвоем с Анной уложили его на лавку. Катя нащупала пульс — нитевидный, частый, перебои.
— Инфаркт, — сказала она жестко. — Мам, беги к соседям, проси машину. В районную надо, срочно. Я пока уколы сделаю.
— Машины нет, у Клавдии сын на мотоцикле...
— Мотоцикл не подойдет. Грузовик нужен, чтоб лежа. Беги!
Анна выскочила. Катя металась по комнате, искала шприцы, ампулы — кое-что она всегда носила с собой, на всякий случай. Сделала укол, поставила капельницу на скорую руку. Николай лежал с закрытыми глазами, дышал тяжело, с хрипами.
— Коля, — позвала Катя. Она никогда не называла его отцом. Только по имени. — Коля, слышишь меня?
Он приоткрыл глаза. Взгляд мутный, но вроде узнал.
— Ты... — прохрипел он.
— Молчи. Не разговаривай. Сейчас приедет машина, повезем в больницу.
— Не надо... не хочу...
— Молчи, говорю!
Она сама не узнавала своего голоса — жесткого, командного. Николай удивленно моргнул и замолчал.
Машина пришла через полчаса — грузовик, в кузове бросили сена. Катя с Анной и соседом кое-как перетащили Николая, Катя села рядом, держала капельницу, слушала дыхание, считала пульс. Всю дорогу до райцентра молилась — хотя в бога не верила.
В больнице его сразу забрали в реанимацию. Катя осталась в коридоре. Сидела на жестком стуле, смотрела на белую дверь, и думала об одном: только бы выжил. Только бы выжил.
Она не знала, почему это так важно для нее. Ведь он был ей чужим. Ведь он не любил ее. Ведь он сделал ее детство адом. Но сейчас, глядя на эту дверь, она чувствовала только одно: это ее отец. Единственный отец, которого она знала. И она не могла его потерять.
Утром вышел дежурный врач, усталый, с красными глазами.
— Жить будет, — сказал он. — Тяжелый инфаркт, но довезли вовремя. Вы ему кто? Дочь?
— Да, — ответила Катя.
— Молодец, дочь. Если б не вы, не довезли бы.
Катя кивнула. Хотела спросить, можно ли войти, но встала и поняла, что ноги не держат. Прислонилась к стене, закрыла глаза.
— Иди домой, — сказал врач. — Он в сознании, но спит. Завтра придешь.
Она поехала обратно тем же грузовиком. Анна ждала на крыльце, вся извелась, но, увидев Катю, поняла все без слов.
— Живой?
— Живой.
Анна перекрестилась, заплакала, обняла дочь.
— Спасибо тебе, доченька. Спасибо.
Катя стояла, прижавшись к матери, и думала о том, что через несколько дней он вернется домой. И все будет по-прежнему. Он будет молчать. Она будет уходить. И никто никогда не скажет друг другу главных слов.
Но судьба распорядилась иначе. Через неделю, когда Николая выписали, случилось то, чего Катя не ожидала.
Он сам попросил ее прийти к нему.
— Сядь, — сказал он, когда Катя вошла в горницу.
Она села на табурет, напротив него. Он лежал на кровати, бледный, осунувшийся, но глаза были ясные.
— Ты это... — начал он и замолчал. Отвернулся к стене. Плечи вздрогнули.
Катя ждала.
— Спасла меня, — сказал он наконец. Голос хриплый, срывающийся. — Врачи сказали, если б не ты... не довезли б.
Катя молчала.
— Я всю жизнь... — он снова замолчал, собираясь с силами. — Всю жизнь я тебя... не принимал. Не потому что ты плохая. Ты ни при чем. А потому что... потому что я слабый оказался. Простить не смог. Мать твою простить не мог, а на тебе срывал.
Он повернулся к ней. Глаза красные, по щекам текут слезы — Катя никогда не видела, чтобы он плакал.
— Прости меня, дочка. Если сможешь.
Катя сидела, не двигаясь. Эти слова она ждала двадцать лет. В детстве, в юности, в студенчестве, каждую ночь, засыпая, она представляла, как он скажет их. И вот они прозвучали.
— Я... — начала она и осеклась. Горло сдавило спазмом. — Я не знаю, как это... Я так долго ждала...
— Ты не прощай сразу, — перебил он. — Ты подумай. Я заслужил, чтоб ты подумала. Но я хочу, чтоб ты знала: я тебя... люблю. Не умел показать, не умел, а люблю. Ты моя дочь. Моя. Поняла?
Катя встала. Подошла к кровати. Села на край. Взяла его руку — шершавую, тяжелую, с почерневшими от работы ногтями.
— Папа, — сказала она.
Одно слово. Которое не могла произнести двадцать лет.
Николай всхлипнул, притянул ее к себе, обнял, прижал. Плакал, не стесняясь, и Катя плакала вместе с ним. А в дверях стояла Анна, прижав руки к груди, и смотрела на них, и плакала тоже.
Впервые за долгие годы они стали семьей.
***
После той ночи в доме что-то переменилось. Не сразу, не вдруг — как выздоравливает тяжелый больной: медленно, с рецидивами, с минутами отчаяния, но всё же с каждым днем всё ближе к свету.
Николай поправлялся плохо. Инфаркт забрал много сил — он теперь быстро уставал, задыхался при ходьбе, подолгу сидел на лавке у дома, глядя на дорогу. Катя каждое утро перед работой проверяла его давление, слушала сердце, меняла лекарства. Он терпел, не перечил, только смотрел на неё с какой-то новой, удивленной нежностью.
— Ты иди, дочка, — говорил он. — Опоздаешь. Со мной всё хорошо.
— Я сама знаю, хорошо или нет, — отвечала Катя. — Лежи смирно.
Он улыбался — робко, неумело, будто заново учился этому движению губ. Раньше Катя не помнила, чтоб он улыбался вообще.
Анна расцвела. Ходила по дому легкая, помолодевшая, всё время что-то напевала. За столом теперь садились вместе — Катя рядом с Николаем, он ей подкладывал лучшие куски, как Зое в детстве. Зоя сначала ревновала, но быстро оттаяла.
— Папка-то наш влюбился, — смеялась она. — В собственную дочь. А я теперь кто? Бывшая любимица?
— Ты всегда любимица, — отвечал Николай серьезно. — Только теперь обе.
Зоя фыркала, но в глазах стояли слезы. Она тоже ждала этого всю жизнь — чтобы отец признал сестру. Чтобы семья стала настоящей.
Но жизнь не давала передышки.
В конце сентября прибежала соседка — запыхавшаяся, перепуганная.
— Катя, беда! Витька Зоин опять запил, детей из дома выгнал, Зою побил, она у тетки Клавы прячется. А он с ружьем сидит, грозится всех пострелять.
Катя работала в этот день дома — выходной, разбирала бумаги. Услышав, вскочила, начала собираться.
— Ты куда? — Николай приподнялся с кровати. — Не смей! Он пьяный, с ружьем!
— Я врач, — отрезала Катя. — Там дети. И Зоя.
— Я с тобой!
— Лежи! — она крикнула так, что он замер. — У тебя сердце. Там нужна я, а не труп.
Она выбежала. Николай смотрел в окно, как она бежит по улице — маленькая, решительная, в своем белом халате поверх платья. И вдруг понял, что гордится ею. Так, как никогда и никем не гордился.
К дому Зои сбежался народ. Стояли за оградой, боялись подойти. Витька, красный, взлохмаченный, с охотничьим ружьем, сидел на крыльце и орал матом. Зоя с детьми была у соседей, но Витька грозился поджечь дом, если она не вернется.
Катя подошла к калитке.
— Вить, выйди, поговорим.
— А ты кто? — он сощурился, узнал. — А, Катька-подкидыш... Врачиха хренова. Иди отсюда, не то пристрелю.
— Стреляй, — Катя открыла калитку и вошла во двор. — Только ружье у тебя незаряженное. Ты ж патроны еще утром все пропил.
Витька растерянно глянул на ружье. Катя подходила всё ближе.
— Отдай ружье, Вить. Хватит дурака валять. Дети на тебя смотрят, Зоя плачет. Ты мужик или кто?
Он замер, сжимая ствол. Катя подошла вплотную, протянула руку.
— Давай.
И он отдал. Опустил голову, заплакал пьяными слезами.
— Кать... Кать, она ж уйдет... она ж сказала, разводиться будет... я без нее пропаду...
— Не пропадешь, — Катя взяла его под руку, повела в дом. — Проспишься, завтра поговорите. А ружье я пока заберу.
Она уложила его на кровать, накрыла одеялом. Вышла на улицу, отдала ружье участковому, который уже подъехал. Кивнула соседям — расходитесь.
Зоя подбежала к ней, прижалась, тряслась вся.
— Катя... Катенька... спасибо... я думала, убьет он меня...
— Не убьет. Трус он. Идите домой, детей уведите. Завтра поговорите. А если что — я рядом.
Вечером в доме обсуждали случившееся. Николай молчал, но смотрел на Катю с таким выражением, что Анна прослезилась.
— Ты герой, дочка, — сказал он наконец. — Я б так не смог.
— Смог бы, — ответила Катя. — Ты на войне и не такое делал.
— То на войне. А тут — своя кровь. Сложнее.
Он помолчал.
— Я тебя раньше не замечал, — сказал он тихо. — А ты вон какая выросла. Сильная. Добрая. Вся в мать.
Анна улыбнулась сквозь слезы.
— В тебя, Коль. В тебя она характером. Упрямая, как ты.
Николай удивился, потом засмеялся — впервые, кажется, за много лет.
— А что, может и в меня. Только я дурак был, упрямство не в ту сторону направлял.
Он взял Катю за руку.
— Прости меня еще раз. За всё.
— Пап, — сказала Катя. — Хватит уже прощений. Мы вместе. Это главное.
Осень сменилась зимой. Николай окреп, начал выходить во двор, колол мелкие щепки, помогал Анне по хозяйству. Катя работала в больнице, но теперь каждый вечер спешила домой — знала, что там ждут.
В декабре случилось еще одно событие. Кате пришло письмо. Без обратного адреса, штемпель — областной центр. Она открыла, прочитала, и руки у нее задрожали.
Письмо было от Сергея. Ее биологического отца.
«Катя, здравствуй. Пишет тебе Сергей Петрович, твой... если можно так сказать... отец. Я узнал, что ты стала врачом, работаешь в родном районе. Я очень горжусь тобой. Наверное, ты не захочешь меня знать, и я пойму. Я был тогда слаб, уехал, бросил вашу семью. Но я часто думал о тебе. Хочу, чтобы ты знала: я жив, живу в области, у меня семья, дети. Если захочешь встретиться или просто ответить — вот адрес. Если нет — тоже пойму. Прости меня, если сможешь».
Катя долго сидела с письмом в руках. Потом встала, подошла к печке и бросила его в огонь. Бумага вспыхнула, скрутилась, почернела.
— Что это было? — спросила Анна, входя.
— Ничего, мам.
Она не рассказала никому. Зачем? У нее есть отец. Тот, кто принял её, кто полюбил, кто сейчас сидит на кухне и чинит старый табурет. А другой... другой просто дал жизнь. Это не одно и то же.
В марте Николаю стало хуже. Сердце сдавало. Катя понимала: второй инфаркт может быть последним. Она делала всё возможное, но понимала — медицина не всесильна.
— Пап, давай я тебя в область отвезу, — уговаривала она. — Там операцию сделают, шунтирование. Я узнавала, есть возможность.
— Не хочу, дочка. Дома хочу.
— Но ты можешь...
— Всё мы можем, — перебил он. — Я пожил уже. Слава богу, всего повидал. Главное — вы у меня есть. Ты, мать, Зоя, внуки. Чего мне еще?
Она не спорила. Понимала — не переубедить.
В мае Николай слег. Лежал тихий, смотрел в потолок, изредка улыбался. Анна не отходила от него. Катя брала отгулы, сидела рядом, держала за руку.
— Ты не бойся, — сказал он ей однажды. — Я смерти не боюсь. Я на войне столько раз с ней встречался — привык.
— Я не боюсь, — ответила Катя. — Я просто... я не хочу тебя терять. Только нашлась ты у меня, а ты уходишь.
— Не уйду, пока ты здесь, — он сжал ее руку. — Я теперь всегда с тобой буду. В сердце твоем.
В последний день июня Николай позвал всех: Анну, Катю, Зою с детьми, даже Витьку, который к тому времени завязал с пьянством и работал в автопарке.
— Собрал вас, чтобы сказать, — говорил он тихо, с остановками. — Счастливый я. Детей вырастил. Внуков дождался. Любил вас всех. А ты, Катя... — он посмотрел на неё. — Ты моя гордость. Моя дочь. Самая лучшая.
Она наклонилась, поцеловала его в лоб.
— И ты мой папа. Самый лучший.
Ночью он умер. Тихо, во сне. Катя сидела рядом, держала его за руку, и когда рука обмякла, поняла, что всё.
Она не плакала. Только прижалась щекой к его груди — туда, где больше не билось сердце.
— Спасибо тебе, — шепнула. — За всё.
***
Похороны были тихие. Без речей, без помпезности — как и завещал Николай. Проводить его пришел почти весь поселок. Старики, что помнили его еще мальчишкой, бабы, чьих мужей он вытаскивал с войны, молодые, для которых он был просто молчаливым соседом из крайнего дома.
Катя стояла у гроба и смотрела на его лицо. Спокойное, разгладившееся, будто все морщины, что вырезала на нем жизнь, вдруг исчезли. Он выглядел таким, каким был на довоенной фотографии — молодым, улыбающимся, счастливым.
— Папа, — шепнула она одними губами. — Спи спокойно.
Зоя рыдала в голос, уткнувшись в плечо Витьке. Тот стоял мрачный, гладил ее по спине, и в глазах у него тоже блестели слезы. Анна не плакала. Она сидела на лавке, прямая, неподвижная, и только пальцы теребили край платка.
Когда гроб опускали в землю, пошел дождь. Теплый, июльский, благодатный. Катя подняла лицо к небу и почувствовала, как капли смешиваются со слезами, которые она наконец позволила себе.
— Прощай, папа.
После поминок народ разошелся. Остались только свои: Анна, Катя, Зоя с семьей, тетка Клава да старая Акулина Ивановна, пережившая уже и мужа, и детей, и внуков.
— Хорошо помер, — сказала Акулина, поправляя платок. — Легко. Во сне. Такая смерть только праведникам.
— Он и был праведник, — тихо ответила Анна. — Только сам не знал об этом.
Катя смотрела на мать и видела, как сильно та постарела за эти дни. Будто не годы, а десятилетия легли на плечи.
— Мам, ложись спать. Я тут уберу.
— Помогу тебе.
— Нет. Иди.
Анна послушалась. Впервые в жизни Катя командовала ею, и та приняла это как должное.
Ночью Катя не спала. Сидела на крыльце, смотрела на звезды, слушала сверчков. В руках — старая отцова кепка, которую она нашла в сенях. Мятая, пропахшая табаком и потом, но такая родная.
— Ты прости меня, пап, — сказала она в темноту. — Что я не сразу... что столько лет прошло...
Тишина была ответом. Или не тишина — стрекот сверчков, далекий лай собаки, шелест листьев. Жизнь продолжалась.
Год спустя.
Катя стала главным врачом районной больницы. Старый Григорий Иванович ушел на пенсию, благословив ученицу. Теперь она руководила, оперировала, учила молодых. Ее уважали. К ней приезжали из других районов. О ней писали в областной газете — молодая, талантливая, вернулась в родные места.
— Гордость нашего района, — говорил председатель на собраниях.
Катя только отмахивалась. Она не любила пафоса.
Анна держалась. Без Николая было пусто, но она не сдавалась — помогала с внуками, вела хозяйство, ждала Катю с работы. По вечерам они сидели на кухне, пили чай и разговаривали. Обо всем: о жизни, о прошлом, о будущем.
— Ты замуж-то собираешься? — спросила однажды Анна. — Вон сколько мужиков вокруг вьется.
— Не хочу, мам. Работа у меня.
— Работа работой, а семья нужна. Дети.
— У меня есть дети. Вся больница — мои дети. Пациенты.
Анна вздыхала, но не спорила. Знала — Катя упрямая, вся в Николая.
Зоя наладила жизнь. Витька после того случая с ружьем закодировался, устроился на нормальную работу, дом починил, детей поднимал. Они с Катей стали близки — по-настоящему, как сестры. Зоя часто забегала, советовалась, помогала. Просила прощения за детство, за то, что не замечала Катиной боли.
— Ты не виновата, — отвечала Катя. — Ты ребенком была. А дети видят только то, что им показывают.
Однажды, через полтора года после смерти Николая, в больницу привезли девочку. Лет десяти, худую, испуганную. Сбила машина, переломы, внутреннее кровотечение. Катя оперировала пять часов. Собрала ребенка буквально по кусочкам.
— Будет жить, — сказала она, выходя из операционной. — Но долго, очень долго.
Мать девочки — молоденькая, растерянная, из соседней деревни — упала перед Катей на колени.
— Спасибо вам, доктор! Спасибо! Век не забуду!
— Встаньте, — Катя подняла ее. — Не надо. Это моя работа.
Вечером, когда все разошлись, Катя сидела в палате у девочки. Та спала, бледная, замотанная бинтами. Катя смотрела на нее и думала о том, что когда-то сама была такой — маленькой, беззащитной, жаждущей любви.
— Ты поправишься, — шепнула она. — Обязательно поправишься. И все у тебя будет хорошо. Потому что ты сильная. Ты даже не знаешь, насколько.
Она взяла девочку за руку и вдруг вспомнила, как держала руку Николая в последние минуты. Как чувствовала уходящее тепло. Как понимала, что ничего не может сделать.
А здесь — могла. И сделала.
Через месяц девочку выписали. Она шла, опираясь на костыли, улыбалась во весь рот. Мать несла за ней сумку с вещами.
— Доктор Катя, — сказала девочка, — я когда вырасту, тоже буду врачом. Как вы.
— Обязательно, — Катя погладила ее по голове. — Я в тебя верю.
Они ушли. Катя стояла у окна и смотрела им вслед.
— Ты видишь, пап? — спросила она тихо. — Я делаю то, что ты делал на войне. Спасаю людей. Только у меня оружие другое.
В окно билось солнце. Лето было в самом разгаре.
Осенью Катя пошла на кладбище. Одна, как любила. Принесла цветы — астры, которые так любил Николай. Села на лавочку рядом с могилой.
— Здравствуй, пап. Я опять к тебе. Скучаю. Хоть время и прошло, а все равно скучаю.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— У меня все хорошо. Работаю, людей лечу. Мама держится, дом ведет. Зоя с Витькой наладились, дети растут. Ты бы гордился. Хотя ты и так, я знаю, гордишься. Оттуда все видно.
Ветер шевельнул листву. Катя улыбнулась.
— Я тебе главное хочу сказать. Помнишь, ты меня всегда чужой считал? А я никогда чужой не была. Я твоя. С первого дня, как ты меня в дом принес. Не кровью, так сердцем. А сердце — оно главнее. Ты сам это понял в конце. И я поняла.
Она встала, поправила цветы.
— Спасибо тебе, папа. За все. За жизнь, за маму, за Зою, за то, что был. Даже когда молчал, я знала — ты есть. И это помогало.
Она поцеловала крест и пошла к выходу. У калитки обернулась.
— Я скоро приду. Ты жди.
Дома ждала Анна с пирогами. Пахло сдобой и уютом.
— Сходила?
— Сходила.
— Ну садись, поешь. Завтра тебе на работу, силы нужны.
Катя села за стол, взяла пирожок. Откусила, зажмурилась от удовольствия.
— Вкусно, мам. Как в детстве.
— В детстве, — Анна вздохнула. — Ты у меня и была ребенком. Только время быстро летит. Оглянуться не успела — а ты уже взрослая, самостоятельная. Врач. Отца спасла. Скольких людей вылечила.
— Мам, ну что ты...
— Я горжусь тобой, дочка. Ты знай. Всегда гордилась. И отец гордился. Очень.
Катя положила пирожок, обняла мать.
— Спасибо тебе. За все. За то, что выстояла. За то, что нас вырастила. За то, что любила. Всех. Даже когда трудно было.
Анна погладила ее по голове.
— Любовь, она, дочка, как река. Не остановишь. Течет себе и течет. Найдет дорогу, даже если камни на пути. Мы с тобой это знаем.
Вечером, перед сном, Катя достала старую шкатулку. Там лежали фотографии. Довоенные, послевоенные, совсем старые. Она нашла одну — где они все вместе: Николай, Анна, Зоя и она, маленькая, лет пяти, сидит на лавке и смотрит в объектив серьезными глазами. А Николай стоит рядом, руку на плечо ей положил.
Она всмотрелась в его лицо. Тогда, в то время, он еще не принимал ее. Рука лежит, но взгляд отведен в сторону. А она, маленькая Катя, тянется к нему, надеется.
— Все хорошо, маленькая, — сказала она своему детскому фото. — Все получилось. Ты дождалась.
Она убрала фотографию в шкатулку, закрыла. Легла, укрылась одеялом. В окно светила луна, полная, яркая.
— Спокойной ночи, папа, — шепнула она. — Спи спокойно.
И заснула. Впервые за долгое время — без тяжести на сердце.
Утром ее ждал новый день. Новые пациенты. Новые операции. Новая жизнь — та, которую она выбрала сама. Та, в которой она была не чужой, а своей.
Своей для всех. И для себя самой.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: