Телефон завибрировал на кухонном столе. Не мой — его.
Я даже не собиралась смотреть. Стояла у плиты, помешивала рагу. Но экран вспыхнул прямо перед глазами, и я прочитала раньше, чем успела отвернуться.
«Скучаю. Когда приедешь?»
Контакт был записан как «Сергей ремонт».
У нас не было никакого Сергея. И ремонт мы не делали уже два года — денег не хватало, потому что Костя в очередной раз менял работу. Четвёртое место за три года. Каждый раз одно и то же: «Там начальник — идиот» или «Не мой уровень». А я сидела на своей бухгалтерии и платила ипотеку. Семьдесят процентов ежемесячного платежа — мои. Восемь лет так.
Рагу булькало. Я машинально убавила огонь и взяла его телефон. Пальцы сами набрали код — я знала, он не менял его с покупки. Четыре единицы.
Мессенджер открылся на последней переписке. «Сергей ремонт» — а на самом деле контакт с аватаркой девушки. Тёмные волосы, красная помада, смеётся. Я пролистала вверх. И ещё. И ещё. Сообщения шли с января. А сейчас был конец мая. Пять месяцев.
Я считала. Бухгалтер же, считать — это моё.
Восемьсот сорок семь сообщений. Я не поленилась, пролистала до самого начала. Первое было от него: «Привет, это Костя из отдела продаж. Кофе?»
И дальше — как в дурном кино. «Ты красивая». «Не могу перестать думать о тебе». «Жена? Ну, мы скорее соседи». Соседи. Восемь лет брака — и я «скорее соседка».
Были фотографии. Я не стала их открывать. Хватило подписей. Хватило «засыпаю и думаю о тебе». Хватило «люблю» — слово, которое он мне не говорил уже года четыре. Может, пять.
Руки не дрожали. Это меня удивило. Я взяла свой телефон, открыла камеру и начала фотографировать экран. Скриншоты он мог удалить, но фотографии с моего телефона — нет. Методично, страница за страницей. Как отчёт для налоговой.
Рагу пригорело. Я выключила плиту, вылила всё в раковину и открыла окно. Потом села за стол и положила его телефон ровно так, как он лежал. Экраном вниз.
Костя пришёл через сорок минут. Весёлый. Пахнул новым одеколоном — он начал им пользоваться в феврале, раньше обходился дезодорантом. Я ещё тогда подумала: с чего вдруг? Теперь знала.
– Что на ужин? – спросил он, скидывая кроссовки прямо в коридоре. Как всегда, не на полку — на пол.
– Рагу пригорело, – ответила я.
– Ну закажи что-нибудь.
Он взял телефон, сунул в карман и ушёл в комнату. Даже не спросил, почему пригорело. За восемь лет он ни разу не спросил, устала ли я. Ни разу.
Я заказала пиццу. Мы ели молча. Он смотрел в телефон, улыбался экрану. Раньше я думала — мемы смотрит. Теперь знала, кому он улыбается.
Ночью я не спала. Лежала рядом с ним и слушала, как он похрапывает. Восемь лет. Двести восемьдесят восемь ипотечных платежей — я считала и это. Каждый месяц по тридцать шесть тысяч. Из них двадцать пять — мои. Он отдавал одиннадцать. Когда работал. А когда «искал себя» — я платила всё.
Я лежала и думала, что надо проверить карту.
На следующий день, пока Костя был на работе — новой, третий месяц уже — я зашла в банковское приложение. У нас была совместная карта. Его идея, между прочим: «Так удобнее, вместе же живём». Я в неё клала основную часть, он — сколько не жалко.
Выписка за последние три месяца заняла четыре экрана.
Ресторан «Веранда» — три тысячи восемьсот. Цветочный салон «Флора» — две тысячи четыреста. Ресторан «Мост» — четыре тысячи двести. Ювелирный — восемь тысяч. Кинотеатр, тот, что на Мира — шестьсот рублей, два билета. Мы с ним в кино не ходили года три.
Я посчитала за март. Двадцать три тысячи на рестораны, цветы и подарки. Не мне. За апрель — примерно столько же. За май — уже больше, потому что ювелирный добавился.
Двадцать три тысячи в месяц. С карты, на которую я клала свою зарплату.
Я сидела на кухне и смотрела на эти цифры. Бухгалтерский мозг работал отдельно от сердца. Сердце гудело где-то глухо и далеко, а мозг считал. Три месяца по двадцать три тысячи — шестьдесят девять тысяч. Почти два моих ипотечных платежа. Я вкалывала сверхурочные, чтобы закрыть квартал, а он водил её в «Веранду».
В тот вечер я перевела свою зарплату на новый счёт. Открыла его за двадцать минут, прямо с телефона. И перестала класть деньги на совместную карту.
Костя заметил через пять дней.
– Лен, карта пустая. Ты перевела?
– Нет.
– В смысле «нет»? А где деньги?
– На моём счету.
Он остановился посреди коридора. Смотрел на меня, как будто я заговорила на другом языке.
– Ты чего? – спросил он. – Мы же договорились. Общая карта.
– Договорились, – кивнула я. – А потом ты потратил с неё шестьдесят девять тысяч за три месяца. На рестораны. Не со мной.
Пауза. Он моргнул. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, обаятельной, широкой, за которую я когда-то и влюбилась.
– Лен, это рабочие обеды. С клиентами.
– В ювелирный ты тоже с клиентами ходил?
Улыбка стёрлась. Он сжал челюсть и прошёл мимо меня в комнату. Дверь не хлопнул — прикрыл аккуратно. Это было хуже. Хлопнул бы — значит, чувствует вину. А он закрыл тихо, как человек, который решил, что ему нечего объяснять.
Вечером он не вышел к ужину. Я ела одна. Потом вымыла посуду, протёрла стол, повесила полотенце ровно — и поняла, что мне спокойно. Не хорошо, нет. Но спокойно, потому что я сделала первый шаг. Деньги теперь мои.
Но я знала — это не конец. Он не из тех, кто молчит долго.
Три дня он не разговаривал. Потом пришёл с работы и сказал, что в субботу приедет мама.
Валентина Сергеевна приезжала редко, но метко. Она жила в сорока минутах езды и каждый раз привозила с собой кастрюлю щей и мнение обо всём. О моей стрижке («Ты же женщина, отрасти волосы»), о моей готовке («Костенька привык к домашнему»), о моей работе («Целый день за компьютером, а дома бардак»). Восемь лет я улыбалась и наливала ей чай.
В субботу они сидели за столом. Я накрыла — привычка. Салат, курица, картошка. Валентина Сергеевна ела и молчала. Костя тоже молчал. Тишина была странная, набухшая, как перед грозой.
А потом Костя сказал:
– Мам, Лена деньги на карту не кладёт.
Так. При матери.
– Как это — не кладёт? – Валентина Сергеевна подняла голову от тарелки. – Вы же семья.
– Я перевела зарплату на свой счёт, – сказала я ровным голосом. – Потому что с общей карты за три месяца пропали шестьдесят девять тысяч. На рестораны и ювелирные магазины.
– Это рабочие встречи, – Костя не смотрел на меня. Смотрел в тарелку.
– С ювелирным?
– Лена, – Валентина Сергеевна положила вилку. – Мужчина должен иметь деньги на карманные расходы. Ты что, каждую копейку считаешь?
– Я бухгалтер, Валентина Сергеевна. Считать — моя работа.
– Вот именно, – она поджала губы. – Работа. А дома надо быть женой. Может, если бы ты побольше времени мужу уделяла, он бы никуда и не ходил.
Воздух остановился. Я медленно поставила стакан.
– Вы знаете, – сказала я. – Вы знаете, куда он ходит. И с кем.
Валентина Сергеевна отвела глаза. Костя побагровел.
– Лен, хватит, – процедил он.
– Восемь лет, – я встала. Стул отъехал по полу с коротким визгом. – Восемь лет я кормила, стирала, платила ипотеку. Семьдесят процентов платежей — мои. А вы мне говорите, что я сама виновата, потому что мало уделяла внимания?
Валентина Сергеевна открыла рот, закрыла. Костя ковырял картошку.
– Закончилось, – сказала я. – Разговор закончен.
И вышла из кухни. Ноги несли сами. Я закрылась в ванной, села на край и опустила лицо в ладони. Не плакала — не было слёз. Было только сухое жжение в глазах и звон в ушах, будто кто-то ударил по стеклу.
Они уехали через час. Костя не зашёл попрощаться. Просто хлопнула входная дверь, потом — хлопнула дверь машины во дворе. Мотор завёлся. Уехал.
Я вышла из ванной. Квартира была пустая. Тарелки на столе, недоеденная курица, стакан Валентины Сергеевны с отпечатком помады. Я убрала всё. Вымыла стол. Протёрла плиту.
Потом заварила чай, села на подоконник и долго смотрела на двор. Тихо было. И мне впервые за месяц не хотелось кричать. Но я понимала — это затишье. Костя не тот человек, который отступает.
Он вернулся на следующий день. Повёл себя так, будто ничего не произошло. Включил телевизор, лёг на диван, попросил чай. Я не стала спорить. Принесла. И ждала.
Ждать пришлось недолго.
Через четыре дня он пришёл в одиннадцать вечера. От него пахло одеколоном — тем самым — и чем-то сладким. Чужие духи. Он даже не попытался скрыть. Глаза блестели, он был навеселе.
– Лен, ты не спишь? – крикнул из коридора.
Я сидела на кухне с ноутбуком. Закрывала квартальный отчёт.
– Не сплю.
Он зашёл, открыл холодильник, достал пиво. Сел напротив. Ноги вытянул, задел мои под столом — не извинился.
– Слушай, – сказал он, отхлебнув, – хватит дурить с этой картой. Положи деньги обратно.
– Нет.
– Лен.
– Нет.
Он поставил бутылку на стол. Звякнуло.
– Это моя квартира тоже, – сказал он. – Я тут прописан. И никуда я не денусь. Так что давай без истерик.
Я закрыла ноутбук. Посмотрела на него.
– Ты пахнешь чужими духами, – сказала я.
– Коллега облила в лифте, – он даже не моргнул.
И тут у него зазвонил телефон. На экране высветилось: «Сергей ремонт». С сердечком. Он забыл — или ему было всё равно.
Костя посмотрел на экран. Потом на меня. И взял трубку. При мне.
– Да, зай. Нет, уже дома. Да, завтра.
Он говорил с ней. Сидя напротив меня. За нашим столом. На кухне, за которую я платила.
Повесил трубку и отхлебнул пиво.
– Ну? – спросил он. – Что ты мне сделаешь?
Я встала. Пальцы были ледяные, будто кровь отхлынула от рук.
Прошла в коридор. Достала с антресолей чемодан — большой, серый, мы покупали его на отпуск, который так и не случился. Занесла в спальню.
Открыла его шкаф. Начала складывать. Методично, как делаю всё. Рубашки — стопкой. Джинсы — отдельно. Носки, бельё — в боковой карман. Зарядка, бритва, тот самый одеколон. Зимнюю куртку не стала — не сезон. Уместилось всё.
Костя стоял в дверях и смотрел.
– Лен, ты чего?
Я застегнула чемодан, подняла и прокатила мимо него в коридор. Поставила у двери.
– Лен, это бред!
Я достала телефон. Открыла фотографии — те самые, с его экрана. Скриншоты переписки. Восемьсот сорок семь сообщений. «Жена? Мы скорее соседи». «Люблю». «Когда разведёшься?» — это уже Инна писала.
И отправила в семейный чат. Тот самый, где были его мать, его брат, его тётка из Рязани, двоюродная сестра и трое общих друзей, которые были на нашей свадьбе.
Одно сообщение. Подпись: «Вот причина, по которой я собрала ему чемодан. Восемь лет брака. Восемьсот сорок семь сообщений другой женщине. Шестьдесят девять тысяч с общей карты на рестораны — не со мной. Решайте сами, кто тут виноват».
Костя вырвал у меня телефон. Но поздно. Отправлено. Доставлено. Прочитано — два человека уже.
– Ты с ума сошла, – он побледнел. Вся краска ушла из лица. – Ты понимаешь, что сделала?
– Понимаю, – сказала я. – А теперь бери чемодан и уходи.
– Это и моя квартира!
– Подашь на раздел — будем делить через суд. А сегодня ночевать ты здесь не будешь.
Он стоял и смотрел на меня. Телефон в его руке взорвался уведомлениями. Чат отвечал. Кто-то уже прочитал. Кто-то уже писал.
– Ты мне всю жизнь сломала, – сказал он.
– Нет, – ответила я. – Это ты сломал. Я только показала.
Он схватил чемодан, рванул дверь и вышел. Не хлопнул. Просто вышел. Чемодан стукнул колёсиками о порог.
Я закрыла дверь. Повернула замок. И позвонила мастеру — тому, который менял замки маме в прошлом году. Он приехал через час. Сто двадцать минут — и в квартире новый замок, а старый ключ больше не подходит.
Мастер ушёл. Я осталась одна.
Было тихо. Так тихо, что я слышала, как тикают часы в комнате. Костины кроссовки больше не валялись в коридоре. Его куртки не было на вешалке. Его запаха не было в воздухе.
Я села на пол в коридоре, прислонилась к стене и сидела так минут двадцать. Просто дышала. Потом встала, вскипятила чайник, налила себе чай и выпила его стоя, глядя в тёмное окно.
Телефон вибрировал на столе. Чат бурлил. Я не читала. Не в тот вечер.
Прошло три недели.
Костя живёт у матери. Валентина Сергеевна звонила четыре раза. Первый раз кричала, что я «стерва» и «разрушила семью». Второй раз — что Костя «не виноват, его соблазнили». Третий раз — что я «опозорила его перед всей роднёй». Четвёртый раз я не взяла трубку.
Чат с того вечера раскололся пополам. Брат Кости написал мне: «Лен, ты сильная. Правильно сделала». Тётка из Рязани прислала голосовое на четыре минуты — что я «бесстыжая» и «нельзя так с мужиком». Двоюродная сестра молчит. Одна подруга сказала: «Молодец». Другая — «Можно было тихо разойтись, зачем позорить?»
Костя прислал СМС неделю назад. «Давай поговорим». Я не ответила.
Ипотеку плачу одна. Как, в общем-то, и раньше — только теперь официально.
Скриншоты в семейный чат — это перебор? Или он заслужил?
***
Это интересно: