– Ты что наделала? – голос Светки в трубке звенел так, что я отодвинула телефон от уха.
Я ещё не поняла, о чём она. Стояла на кухне, резала огурцы для салата. Обычный вторник. Дочка делала уроки в комнате, муж ещё не вернулся с работы. А Светка уже кричала.
– Наташка рыдает! Говорит, ты её опозорила перед всеми!
Наташка – это моя кума. Мы с ней дружили двенадцать лет. Крестила мою Алёнку, я крестила её Данилу. Ходили друг к другу на дни рождения, вместе ездили на шашлыки, делились рецептами и секретами. Я думала – настоящая подруга. Ближе сестры.
Но три недели назад я узнала кое-что. И мой мир тихо перевернулся.
А началось всё с одного разговора у Маринки на кухне.
Маринка – наша общая знакомая. Мы втроём когда-то работали вместе на почте. Потом я ушла в магазин продавцом, Наташка осталась, а Маринка перешла в поликлинику регистратором. Но компанию поддерживали. Раз в месяц точно собирались у кого-нибудь – чай, пирог, разговоры.
Так вот. Три недели назад я зашла к Маринке забрать банку для засолки, которую давала ей летом. Сели пить чай. Маринка мялась минут пять, ложечкой по чашке стучала. А потом выдала:
– Слушай, Лен. Я не знаю, как тебе сказать. Но ты должна знать. Наташка всем рассказывает. Про тебя. Про вашу ситуацию.
Я не сразу поняла. Какую ситуацию?
А потом сообразила. И у меня внутри всё сжалось.
Полгода назад я рассказала Наташке одну вещь. Очень личную. Мы сидели у меня на кухне поздно вечером, Алёнка уже спала, мужа не было – он уезжал к матери в Рязань. Я расплакалась и призналась куме, что у нас с Серёжей проблемы в постели. Что уже восемь месяцев ничего не было. Что я боюсь – может, у него кто-то есть. Что я ходила к гинекологу, потому что думала, может, со мной что-то не так. Что врач прописала мне какие-то свечи и витамины.
Я рассказала всё. До последней детали. Потому что мне было плохо. Потому что я думала – кума. Крёстная моего ребёнка. Двенадцать лет дружбы. Кому ещё доверять?
Наташка тогда обнимала меня, гладила по голове, говорила – всё наладится, мужики они такие, устают, это нормально. Я ей поверила. Успокоилась. И забыла об этом разговоре.
А она – не забыла.
Маринка сидела напротив и рассказывала мне то, от чего у меня подкашивались ноги. Наташка выдала всё. Всем. Не одному человеку – а минимум пятерым из нашего общего круга. Маринке, Оле, Жене, Тамарке и – внимание – Ирине Павловне. Нашей бывшей начальнице с почты. Которая до сих пор со всеми общается и знает всех наших мужей.
– Она рассказывала подробности, Лен, – Маринка смотрела в стол. – Про свечи, про восемь месяцев, про то, что ты плакала. Прямо в деталях. Оля мне пересказала, а потом Женька подтвердила – ей Наташка то же самое говорила. Слово в слово.
Я молчала. Нож для огурцов ещё лежал на столе – это я сейчас вспоминаю. Тогда я вообще не понимала, где нахожусь.
– И что они? – спросила я тихо.
– Лен, ну ты же понимаешь. Сочувствуют. Кто-то за спиной обсуждает. Ирина Павловна Серёжу встретила на рынке – говорит, еле сдержалась, чтоб не спросить. Представляешь?
Я представила. Моего мужа. На рынке. И пожилую женщину, которая смотрит на него с жалостью – или с любопытством – и знает про наши восемь месяцев. Про свечи. Про мои слёзы.
Пальцы сами сжали край скатерти. Я пять минут молчала. Маринка тоже молчала. А потом я встала, забрала банку и ушла.
Дома я села на диван и просидела два часа. Не плакала. Не звонила. Просто сидела. Алёнка подошла, спросила:
– Мам, ты чего?
– Ничего, зайка. Устала.
Но я не устала. Я чувствовала себя так, будто меня раздели на площади. Публично. Перед людьми, с которыми я здороваюсь каждый день. Которые видят моего мужа. Которые теперь знают то, что не должен был знать никто.
Двенадцать лет дружбы. А ей хватило одного вечера, чтобы разнести мою исповедь по всему городку.
Первую неделю я ничего не делала. Ходила на работу, готовила ужины, проверяла уроки. Только Наташке не звонила. Она сама написала на третий день – «Привет, как дела?» с улыбающимся смайликом. Я ответила коротко: «Нормально». И всё.
Она написала ещё раз через два дня: «Может, в субботу шарлотку испечём? Я яблок набрала». Я ответила: «Занята».
На вторую неделю я решила поговорить с Олей напрямую. Оля – человек прямой, врать не станет. Я позвонила ей вечером.
– Оль, скажи мне честно. Наташка тебе рассказывала что-нибудь про меня?
Оля помолчала секунд пять.
– Лен, ну она же не со зла.
– Что именно она говорила?
Оля пересказала. Те же детали. Восемь месяцев, свечи, мои слёзы, мой страх, что Серёжа изменяет. Оля добавила одну вещь, которую Маринка не упомянула: Наташка ещё сказала, что «Ленка сама виновата, надо за собой следить, а то располнела после родов и удивляется».
Вот это уже было другое. Это уже не сочувствие за спиной. Это обсуждение. Осуждение. Моя кума – крёстная моего ребёнка – говорила людям, что я сама виновата в том, что муж ко мне не притрагивается. Потому что я «располнела».
Я положила трубку и впервые за две недели заплакала. Не от обиды даже. От стыда. Мне было стыдно выходить из дома. Стыдно смотреть в глаза Ирине Павловне, если встречу. Стыдно, что Женька знает. И Тамарка. И их мужья, наверное, тоже – потому что жёны пересказывают.
Серёжа заметил, что я сама не своя. Спросил. Я отмахнулась. Не могла же я сказать – весь наш посёлок знает, что у нас восемь месяцев ничего не было. Он бы с ума сошёл.
А на третью неделю случилось вот что.
Мы столкнулись с Наташкой в «Пятёрочке». Она стояла у молочного отдела, выбирала кефир. Увидела меня – расплылась в улыбке, как будто ничего не произошло.
– Ленка! Ты чего пропала? Я тебе пишу-пишу, а ты как неживая!
Я посмотрела на неё. Круглое лицо, весёлые глазки, ямочки на щеках. Двенадцать лет я видела в этом лице близкого человека. А теперь видела женщину, которая рассказала пятерым людям самое стыдное, что у меня было.
– Я знаю, Наташ, – сказала я.
– Что знаешь?
– Что ты рассказала. Про меня. Всем.
Она сначала покраснела. Потом затрясла головой:
– Да ты что! Кто тебе наговорил? Я ничего никому!
– Мне Маринка сказала. И Оля подтвердила. И про свечи, и про восемь месяцев, и про то, что я «располнела и сама виновата». Твои слова.
Наташка открыла рот. Закрыла. Потом схватила меня за руку:
– Лен, ну я же по-дружески! Я же не со зла! Я просто переживала за тебя, вот и поделилась!
– С пятью людьми поделилась? По-дружески?
– Ну ладно, может, я лишнего сказала. Но ты же знаешь меня! Я же твоя кума!
Я смотрела на неё и не чувствовала ничего. Пустота. Как будто внутри выключили свет.
– Знаю, – ответила я. – Именно поэтому и рассказала тебе. Потому что доверяла.
Я развернулась и пошла к кассе.
Наташка догнала меня у выхода:
– Лен, ну не злись! Ну подумаешь! Все взрослые люди, все понимают!
Я ничего не ответила. Просто ушла.
А потом прошла ещё неделя. И мне позвонила Женька. Тоже из нашего круга.
– Слушай, Лен. Наташка сейчас у Тамарки. Они обсуждают вас с Серёжей. Наташка говорит, что ты на неё наехала в магазине и что ты вообще неадекватная стала из-за своих проблем. И добавляет новые подробности – говорит, ты ей ещё рассказывала, что Серёжа по ночам в телефоне сидит и якобы переписывается с кем-то.
Это была правда. Я и это ей говорила. В тот же вечер, на той же кухне.
И она опять. Даже после того, как я поймала её. Даже после разговора в магазине. Не остановилась. Добавила ещё.
Руки тряслись. Я стояла в коридоре, прижимая телефон к уху, и чувствовала, как жар поднимается от шеи к вискам.
Двенадцать лет. Я нянчила её Данилку, когда она лежала в больнице с аппендицитом. Две недели, каждый день, забирала из сада, кормила, купала. Я одалживала ей деньги – пятнадцать тысяч в позапрошлом году, она до сих пор не отдала. Я стояла рядом, когда её муж Витька напился и она ночевала у нас с Алёнкой на руках. Я считала её семьёй.
А она мои слёзы превратила в развлечение для чужих кухонь.
И тогда я решила.
Нет, я не стала кричать. Не стала звонить. Я сделала по-другому.
У Наташки тоже был секрет. Один. Она рассказала мне его полтора года назад. Тоже вечером, тоже на кухне, тоже со слезами.
Наташкин Витька не знал, что их Данилка – не от него. Наташка забеременела, когда они с Витькой были «в перерыве». Три месяца жили порознь. Она закрутила роман с одним мужиком – приезжим, из Воронежа. Потом вернулась к Витьке, и через семь месяцев родился Данила. Витька считал, что семимесячный. Недоношенный вроде как. А Данилка был абсолютно доношенный, три шестьсот, здоровый мальчик.
Наташка тогда умоляла меня: «Ленка, если ты кому-нибудь скажешь – я повешусь. Витька убьёт. Никому, слышишь, никому!»
И я молчала. Полтора года. Ни одной живой душе. Потому что слово есть слово.
Но теперь я рассказала. Одному человеку. Тамарке.
Тамарке – потому что она была ближайшей подругой Наташки. И потому что именно на Тамаркиной кухне Наташка в тот момент обсуждала мои ночные проблемы с мужем.
Я позвонила Тамарке в тот же вечер. И сказала ровно одну фразу:
– Тамар, раз уж Наташка у тебя всё про меня рассказывает – передай ей, что я тоже умею делиться. Данилка – не Витькин. Спроси у неё сама.
И положила трубку.
Тишина длилась ровно сорок минут. Потом мой телефон взорвался.
Первой позвонила Наташка. Голос – не узнать:
– Ты что сделала?! Ты что наделала?! Как ты могла?!
– Как я могла? – я говорила тихо. Спокойно. Так спокойно, что самой стало страшно. – А как ты могла? Я тебе рассказала самое сокровенное. Самое стыдное. А ты разнесла по всему посёлку. Пятерым. Нет – шестерым, с подробностями, что я располнела и сама виновата. Даже после того, как я тебя поймала – не остановилась. Добавила ещё.
– Это другое! Это совсем другое! У меня семья может разрушиться!
– А у меня не может? Ты думала, каково мне знать, что Ирина Павловна смотрит на моего мужа и знает, что у нас в спальне? Ты думала, каково мне идти мимо Женьки и понимать, что она всё знает?
– Я тебя проклинаю, Ленка! Ты мне не кума больше!
– Я тебе давно не кума, Наташ. Кумы так не делают.
Она бросила трубку.
Потом звонила Светка – та самая, с которой я начала. Кричала, что я разрушила Наташкину семью. Потом звонила Маринка – она была в шоке, но сказала: «Лен, а что ты ожидала? Наташка-то тебя не так подставила, как ты её».
И вот тут я задумалась. А правда – не так?
Наташка рассказала мою интимную тайну шестерым людям. Со смаком. С подробностями. С осуждением. И не остановилась, когда я попросила.
Я рассказала её тайну одному человеку. После того, как она продолжила разносить мою.
Масштаб разный – это правда. Мой секрет – стыдный, но не разрушительный. Её секрет – бомба.
Но ведь и доверие – не одностороннее. Она нарушила моё. Шесть раз. Я нарушила её. Один.
Прошло два месяца. Витька ушёл от Наташки. Не из-за Тамарки – из-за Маринки. Тамарка, оказывается, позвонила Маринке, Маринка – Оле, Оля ляпнула при Витькиной сестре. Цепочка. Та самая цепочка, которую Наташка сама запустила, когда разносила мои секреты. Только теперь по этой цепочке проехался её собственный.
Витька потребовал тест ДНК. Данилка оказался не его. Витька собрал вещи.
Наташка теперь здоровается со мной через дорогу. Буквально – увидит на другой стороне улицы, кивнёт и пойдёт дальше. Не подходит. Общие знакомые разделились. Половина говорит мне: «Правильно. Нечего чужие тайны трепать – свои береги». Другая половина: «Ты перегнула. Одно дело сплетни, другое – семью разбить».
Серёжа узнал, почему я плакала. Не от меня – от Женьки. Пришёл домой и молча обнял. Ничего не сказал. Только держал. А у нас, между прочим, всё наладилось. Само. Без свечей и витаминов. Просто прошло время.
Я иногда думаю – может, надо было промолчать. Может, надо было просто перестать общаться и всё. Не трогать Данилку, не трогать Витьку. Они же ни при чём.
А потом вспоминаю, как Ирина Павловна смотрела на Серёжу на рынке. И как Наташка после моей просьбы остановиться – добавила ещё подробностей. И как она сказала «располнела и сама виновата».
Я не жалею. Но и не радуюсь.
Перегнула я или правильно сделала? Вы бы как поступили на моём месте?
***
Вам понравится: