– Андрюша, подержи тарелки, – Валентина Сергеевна протянула мне стопку из шести тарелок и тут же отвернулась к плите.
Я подхватил. Фарфор холодный, край верхней тарелки с трещиной. Я эту трещину знал – сам подклеивал три года назад. Тёща тогда сказала: «Криво. Но ладно, сойдёт».
Семь лет я слышал это «сойдёт». Семь лет носил тарелки, чинил краны, менял розетки и укладывал ламинат в её квартире. Четыре крупных ремонта. Под триста тысяч из моего кармана – на материалы, потому что «ну не нанимать же чужих, ты же электрик, тебе проще».
Мне было не проще. Но я делал.
А Валентина Сергеевна записывала.
Я не знал про тетрадь. Никто не знал. Ни Надя, ни тёщина сестра Тамара. Тетрадь лежала в шкафу за стопкой постельного белья, обычная школьная тетрадь в клетку, и Валентина Сергеевна заполняла её семь лет. Каждый мой промах. Каждое неправильное слово. Каждый раз, когда я, по её мнению, сделал что-то не так.
Но до юбилея я об этом не знал.
Юбилей готовили два месяца. Шестьдесят один год – не круглая дата, но Валентина Сергеевна решила, что «в шестьдесят не получилось как следует, вот теперь отпразднуем нормально». В шестьдесят не получилось, потому что я тогда красил ей стены в спальне и не успел к застолью. Опоздал на сорок минут. Она это запомнила.
Я взял отгул на пятницу, чтобы помочь. Утром приехал к ней, перетащил стол из комнаты на кухню, потом обратно, потому что «нет, всё-таки в комнате лучше». Развесил гирлянду. Надул двадцать шаров. Четыре лопнули – плохой насос. Валентина Сергеевна посмотрела на шары и сказала:
– Криво висят. Ну ладно, сойдёт.
Надя приехала к двум часам, привезла торт. Трёхъярусный, заказывали за четыре тысячи. Платил я. Надя попросила – я не спорил. День рождения тёщи. Нормально.
Гости начали собираться к пяти. Тридцать человек. Родня, соседки, бывшие коллеги Валентины Сергеевны из библиотеки. Я расставлял стулья, открывал бутылки, резал хлеб. Надя раскладывала салаты. Валентина Сергеевна сидела во главе стола и принимала подарки.
Первый тост – за именинницу. Второй – за здоровье. Третий – Тамара встала и сказала что-то про «крепкую семью и надёжного зятя». Валентина Сергеевна при этих словах чуть заметно дёрнула уголком рта. Я заметил. Надя – нет.
После четвёртого тоста Валентина Сергеевна встала. Постучала вилкой по бокалу. Все замолчали.
– Я хочу сказать, – начала она. – Вот тут Тамара говорила про надёжного зятя. Я промолчала. Но знаете, у меня есть что показать.
Она полезла за стул. Достала пакет. Из пакета вынула тетрадь. Зелёная обложка, потрёпанные углы. Школьная тетрадь в клетку, сорок восемь страниц.
– Я семь лет записывала, – сказала Валентина Сергеевна. – Каждый раз, когда Андрей делал что-то не так. Чтобы не забыть. Чтобы Наденька знала, за кого вышла.
Тишина. Тридцать человек смотрели на тётрадь. Надя побледнела.
– Мама, ты что?
– Сиди, Надюша. Послушай.
И Валентина Сергеевна начала читать.
«Четырнадцатое февраля, две тысячи двадцатый. На праздник подарил Наде духи за тысячу двести рублей. Дешёвые. Не любит».
«Двадцать третье марта, две тысячи двадцатый. Пришёл в грязных ботинках. Наследил в коридоре. Извинился, но криво».
«Одиннадцатое июня, две тысячи двадцать первый. Ремонт в ванной. Плитку положил, но один ряд кривой. Я сказала – переделай. Он сказал – нормально. Не переделал».
Она читала, и голос у неё был ровный, будто доклад на собрании. Страница за страницей. «Забыл купить хлеб». «Опоздал на сорок минут». «Купил не тот сорт чая». «Разговаривал по телефону, когда я рассказывала про давление».
Я сидел. Руки лежали на коленях. Левая – на правой. Костяшки побелели, но я не замечал. Я слушал, как тридцать человек слушают мой список грехов за семь лет. «Купил дешёвые духи». «Криво извинился». «Не тот сорт чая».
Тамара кивала. Соседка Люда смотрела в тарелку. Кто-то из дальних родственников хихикнул, и Валентина Сергеевна подняла глаза – посмотрела на него, и он замолчал.
Надя тронула меня за локоть.
– Андрей, пойдём.
Я не встал.
Валентина Сергеевна перевернула страницу. «Сентябрь, двадцать третий год. Забыл про день рождения моей сестры. Не позвонил, не поздравил. Я ему напоминала за неделю. Забыл. Не уважает семью».
Я вспомнил тот сентябрь. У меня тогда менял проводку заказчик на Ленинском – аварийный вызов, работал без выходных двенадцать дней подряд. Да, забыл. Позвонил на следующий день. Тамара сказала – ничего страшного.
А Валентина Сергеевна записала.
Она дошла до сорок третьей страницы, когда я встал.
Не резко. Спокойно. Отодвинул стул. Он скрипнул по полу. Все посмотрели на меня. Тридцать пар глаз и Валентина Сергеевна с раскрытой тетрадью.
– Можно? – сказала она. – Я не закончила.
– А я закончил, – сказал я.
И вот тут было то, что потом одни назвали «правильно сделал», а другие – «испортил женщине юбилей».
Я достал телефон. Открыл заметки. Я не вёл тетрадь – но цифры помнил. Работа такая. Электрик считает. Сколько метров кабеля, сколько автоматов, сколько розеток. Я считал и то, что делал для неё.
– Валентина Сергеевна, – сказал я. – Вы семь лет записывали. Я тоже посчитаю. При всех. Раз уж мы тут открыто.
Она прижала тетрадь к груди.
– Ремонт ванной, двадцатый год. Плитка, клей, затирка, смеситель – сорок семь тысяч. Работа – моя. Бесплатно. Три выходных.
Тишина.
– Ремонт кухни, двадцать первый год. Фартук, замена мойки, новый кран. Восемьдесят две тысячи материалами. Работа – моя. Неделя отпуска.
– Коридор, двадцать второй год. Ламинат, плинтуса, светильники. Шестьдесят одна тысяча. Работа – моя.
– Спальня, двадцать третий год. Стены, потолок, замена розеток. Под девяносто тысяч. Работа – моя. Тогда я ещё опоздал на ваш юбилей, потому что красил стены.
Я убрал телефон.
– Итого – под триста тысяч материалами. Работа – бесплатно. Четыре крупных ремонта. Это не считая мелочей. Кран, который я менял пять раз. Розетка в прихожей – три раза. Стиральная машинка, которую я подключал. Шкаф, который собирал. Карниз, который вешал.
Валентина Сергеевна молчала. Тетрадь в её руках мелко тряслась.
– Вы записали, что я купил дешёвые духи. Записали, что я забыл про день рождения Тамары. Записали, что я криво извинился за ботинки. Сорок восемь страниц за семь лет.
Я взял со стола свой бокал. Отпил воды. Поставил.
– А я за эти семь лет сделал вашу квартиру. Всю. С нуля. За свои деньги. В свои выходные. И ни разу не записал.
Я положил тетрадь на стол. Она так и лежала раскрытой – на странице про «не тот сорт чая».
– Спасибо за ужин. Я больше не приду.
И вышел.
В подъезде было холодно. Осень, батареи ещё не дали. Я прислонился к стене между этажами. Бетон давил в лопатки. Тихо. Только снизу – приглушённые голоса из квартиры. Кто-то говорил «ну зачем он так», кто-то – «а что, правду сказал».
Через пять минут вышла Надя. Глаза красные, но не плакала. Сжимала сумку двумя руками.
– Поехали домой, – сказала она.
Мы ехали молча. Она держала руку на моём колене. Не убирала. Я вёл машину и думал о том, что сорок восемь страниц – это примерно раз в пять-шесть дней. Семь лет. Каждую неделю она открывала тетрадь и записывала, чем я снова не угодил.
Дома Надя сварила чай. Мы сидели на кухне. Она не говорила «ты был прав» и не говорила «ты перегнул». Просто сидела рядом. И это было нормально.
Прошёл месяц. К Валентине Сергеевне я не езжу. Надя ездит одна, по субботам. Возвращается молча. Один раз сказала: «Мама не извинилась. Но тетрадь убрала». Тамара позвонила – сказала, что я «устроил цирк на юбилее» и «опозорил пожилую женщину». Двоюродный брат Нади написал в семейный чат, что я «поступил по-мужски». Родня разделилась. Одни считают, что я правильно ответил. Другие – что можно было промолчать, встать и уйти. Не устраивать бухгалтерию при гостях.
Может, и можно было. Может, надо было просто встать и выйти. Без цифр. Без списка. Но она-то читала свой список при всех. Тридцать человек слушали, какой я плохой зять. Сорок восемь страниц.
Надо было промолчать и уехать? Или правильно, что ответил при всех?
***
Это может заинтересовать: