Я заметила это не сразу. Альбомы лежали в коробке, которую Валя забрала из маминой квартиры на третий день после похорон. Мама умерла в феврале. В октябре я попросила альбомы посмотреть.
– Зачем тебе? – спросила Валя по телефону.
– Хочу фотографию для памятника выбрать. И просто. Посмотреть хочу.
– Я привезу потом.
Потом – это у Вали могло быть и через месяц, и через полгода. Три года я ухаживала за мамой. Каждый день, после работы, два часа – готовила, убирала, давала лекарства, возила на процедуры. Валя за эти три года приезжала шесть раз. Шесть раз за три года. Я считала. Не специально – просто запоминалось, потому что каждый раз мама радовалась так, будто Новый год.
А Валя приезжала, сидела два часа, выпивала чай и уезжала. Без помощи. Без денег. Без «мам, может, тебе что-нибудь нужно?»
Но альбомы забрала первая.
В маминой квартире после смерти было немного ценного. Старая мебель, посуда, ковёр на стене. Наследство делить не стали – квартира была муниципальная, вернулась государству. Оставались вещи. Валя приехала с двумя сумками и забрала шкатулку с письмами, пять фотоальбомов и мамину брошь с бирюзой.
Я забрала мамин фартук, чайник, в котором она заваривала смородиновый лист, и связку открыток, которые мы ей с Лёшей присылали из отпусков.
Фартук пах мамой ещё две недели. Потом перестал. Я всё равно повесила его на кухне.
Альбомы Валя привезла только в ноябре. Через девять месяцев после похорон. Приехала ко мне, поставила коробку у двери и сказала:
– Вот. Посмотришь – вернёшь.
Она уехала. Я открыла коробку вечером, когда Лёша уложил детей. Пять альбомов. Красный – самый старый, семидесятые-восьмидесятые, родители молодые. Синий – девяностые, мы с Валей школьницы. Зелёный – двухтысячные. Коричневый – разное. И маленький, без обложки – свадьбы, юбилеи, застолья.
Я открыла красный. Мама и папа у фонтана. Мама с коляской. Мама на выпускном в техникуме. Папа в армии. Нормально. Целые.
Открыла синий. Первая страница – Валя на первое сентября. Вторая – я на первое сентября. Я – значит, фотография есть. Перевернула. Валя с мамой на даче. Потом – пустой вырез. Прямоугольная дырка в странице, края неровные, как будто ножницами. Рядом – Валя на лыжах.
Я посмотрела внимательнее. Вырез был на месте фотографии. Кто-то вырезал снимок из альбома.
Дальше. Третья страница. Мама, Валя и – дырка. Рядом лежал обрезок фона: край стены, кусок обоев. Меня вырезали. Не фотографию целиком – меня. Из групповой фотографии. Я стояла между мамой и Валей, и кто-то аккуратно, по контуру, вырезал мою фигуру. Остались мама, Валя и пустое место.
Руки задрожали. Я начала листать быстрее.
Четвёртая страница – снова вырез. Пятая – вырез. Шестая – целая, но на ней только папа. Седьмая – я на велосипеде. Вырезана. Восьмая – день рождения, мне десять лет, видно стол, тарелки, руки гостей, а в центре – дыра. Это было моё место. Я стояла там с тортом, мама фотографировала.
Я помнила каждый снимок.
Следующий альбом. Зелёный. Двухтысячные. Мой выпускной – вырезана. Свадьба – я с мамой у загса – вырезана. Новый год две тысячи пятого – вырезана. Мамин юбилей шестьдесят лет – вырезана.
Я села на пол. Коробка стояла передо мной. Достала все пять альбомов. Разложила на ковре и пересчитала.
Всего фотографий в альбомах – около трёхсот сорока. Фотографий, на которых была я – семьдесят восемь. Из них вырезано – семьдесят четыре.
Семьдесят четыре.
Четыре осталось. Две – где я на дальнем плане, почти не видно. Одна – со спины, не узнать. И одна – мы с Валей и мамой на Новый год две тысячи девятого. Втроём. В обнимку. Эту не тронула. Может, не заметила. Может, не смогла вырезать, потому что мы с Валей стояли плечом к плечу.
Я сидела на полу и смотрела на дырки в альбомах. На эти аккуратные, ровные вырезы. Кто-то потратил время. Сел с ножницами. Раскрыл каждый альбом. Нашёл каждую фотографию, где я была. И вырезал.
Живот скрутило так, что я согнулась. Лёша нашёл меня на полу через десять минут.
– Что случилось?
Я показала.
Он перебрал альбомы молча. Потом закрыл последний. Положил на стопку.
– Это Валя?
– А кто ещё?
– Позвони ей.
– Не сейчас.
Я позвонила на следующий день. Утром. Голос ровный, я готовилась.
– Валь, я посмотрела альбомы.
– И что?
– Ты вырезала мои фотографии.
Пауза. Три секунды.
– Не знаю, о чём ты, – сказала она.
– Семьдесят четыре фотографии. Ножницами. Из пяти альбомов.
– Может, мама сама что-то перебирала. Она же в последний год путалась.
Мама не путалась. У мамы было давление и больные колени. Голова работала до последнего дня. Она разгадывала сканворды за завтраком. Я приходила – на столе лежал журнал с кроссвордами, исписанный её почерком. Мелким, аккуратным. До самого конца.
– Валь, мама не вырезала.
– А я тем более.
Она бросила трубку.
Я стояла с телефоном в руке. Гудки. Короткие, резкие. Скулы свело.
Через неделю я отнесла четыре оставшихся снимка в фотоателье. Попросила отсканировать и увеличить. Мастер посмотрел на альбомы, на дыры, на аккуратно обрезанные контуры и спросил:
– Это что, кто-то специально?
– Да.
– Зачем?
Я не ответила. Оплатила тысячу четыреста за сканирование и четыре увеличенных копии.
Потом сделала другое. Открыла свой телефон. За три года ухода за мамой я фотографировала её постоянно. Мама ест суп, мама смотрит телевизор, мама и я на лавочке у подъезда, мама и я в поликлинике, мама задула свечи на семидесятилетие. Сто с лишним фотографий. Мама на них живая, тёплая, настоящая.
Я выбрала двадцать штук. Распечатала в «Фотоцентре». Десять на пятнадцать. Глянцевые. Триста рублей за все.
И стала ждать. Через три недели – девять месяцев маме. Поминальный обед. Вся родня.
Обед собирали у тёти Любы, маминой сестры. Квартира большая, стол на двенадцать человек. Пришли: тётя Люба, дядя Гена, двоюродная сестра Оксана с мужем, тётя Рая – мамина подруга, Валя с мужем Сергеем, я с Лёшей. И бабушка Тоня – мамина тётка, восемьдесят три года, глуховата, но соображает.
Валя пришла в чёрном платье, с пирогом. Поставила на стол, обняла тётю Любу, села напротив меня.
Мы не разговаривали после того звонка. Три недели молчания.
Помянули маму. Выпили. Тётя Люба заплакала. Бабушка Тоня сказала: «Зиночка была золото.» Все кивали.
Потом Валя встала и сказала:
– Я хочу показать мамины фотографии. Я отобрала лучшие из альбомов.
Она достала конверт. В конверте лежали фотографии – двадцать штук. Все – из альбомов. Все – без меня. Мама одна. Мама с Валей. Мама с папой. Мама на юбилее – но обрезанная по краю, чтобы не было видно дыры, где стояла я.
Она раскладывала их на столе. Родня смотрела, улыбалась, вспоминала.
Я молчала. Сердце колотилось так, что в висках стучало. Пальцы лежали на коленях под скатертью. Ногти впились в ладонь.
Лёша рядом положил руку на моё колено. Сжал. Не сильно. Просто дал понять – он здесь.
Валя разложила все двадцать фотографий. Красиво, веером. Как на выставке.
– Вот такой мама была, – сказала она. – Красивая. Сильная. Лучшая.
Я встала.
– Валь, подожди. Я тоже кое-что принесла.
Она посмотрела на меня настороженно.
Я достала из пакета альбомы. Все пять. Положила на стол рядом с её фотографиями.
– Это мамины альбомы, – сказала я. – Пять штук. Триста сорок фотографий. Семейная история за сорок лет.
Тётя Люба потянулась к красному.
– Ой, можно посмотреть?
– Можно. Только осторожно. Там дырки.
Тётя Люба открыла. Первая страница – целая. Вторая – вырез. Третья – вырез. Четвёртая – аккуратная прямоугольная дыра на месте моей фотографии.
– Это что? – тётя Люба подняла глаза.
– Меня вырезали, – сказала я. – Из семидесяти восьми фотографий, на которых я была, вырезано семьдесят четыре. Ножницами. Аккуратно. По контуру.
Тишина. Бабушка Тоня наклонилась ближе.
– Чего-чего?
– Ба, из маминых альбомов вырезали фотографии Иры, – сказала Оксана, которая уже открыла зелёный альбом и увидела дыры.
– Кто вырезал?
Все посмотрели на Валю.
Валя побелела. Потом покраснела. Потом побелела снова.
– Я не понимаю, зачем ты это устраиваешь, – сказала она. – Здесь и сейчас. На мамином поминальном.
– А я не понимаю, зачем ты вырезала меня из маминой жизни, – ответила я. – Здесь – потому что ты здесь же, при всех, разложила фотографии без меня. Как будто меня не было. Как будто я не стояла рядом с мамой на каждом этом снимке.
Я достала из пакета увеличенные копии четырёх оставшихся фотографий. Положила рядом с изуродованными альбомами.
– Вот что осталось от меня в маминых альбомах. Четыре штуки. Из семидесяти восьми.
Потом достала распечатки с телефона. Двадцать фотографий. Мама и я. За последние три года. Разложила рядом.
– А вот это – три года, когда я ухаживала за мамой. Каждый день. По два часа после работы. Готовила, убирала, возила по врачам. За эти три года ты приезжала шесть раз, Валь. Шесть.
Дядя Гена кашлянул.
Тётя Рая тихо сказала:
– Валя, это правда? Ты вырезала?
– Я не обязана отвечать, – Валя вцепилась пальцами в край стола. – Ира всегда была маминой любимицей. Всегда. Мама ей звонила каждый день. А мне – раз в неделю. Мама ей оставила шкатулку.
– Шкатулку ты сама забрала, – сказала я. – Вместе с альбомами. На третий день после похорон. Я ещё от кладбища не отошла, а ты уже паковала чемоданы.
– Потому что ты бы всё забрала! Ты всегда всё забирала! Мамино внимание, мамино время, маму!
Валя плакала. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала. Сергей, её муж, положил руку ей на плечо.
– Валь, успокойся.
– Не буду я успокаиваться! Она три года играла в святую дочь, а я – плохая, потому что не могла ездить каждый день! У меня работа! У меня дорога два часа в одну сторону!
– У меня тоже работа, – сказала я. – И дорога сорок минут. Но я ездила. А ты – нет. И вместо того чтобы поговорить об этом, ты села и вырезала меня из семейных фотографий.
Я собрала альбомы в стопку. Все пять.
– Я забираю альбомы. Не верну, пока ты не восстановишь фотографии. За свой счёт. В фотоателье. Каждую из семидесяти четырёх. Я сделала сканы всех страниц с дырами – они сохранены.
Валя уставилась на меня.
– Ты с ума сошла? Как я их восстановлю? Это физические снимки!
– В ателье восстанавливают по цифровым копиям. Если у тебя остались вырезанные куски – ещё проще. А если ты их выбросила – значит, закажешь печать тех фотографий, которые я сохранила в телефоне. Я пришлю файлы. За вклейку возьмут недорого.
– Я не буду этого делать!
– Тогда альбомы останутся у меня. Все пять. И вот эти фотографии с дырками будут лежать у меня дома, чтобы мои дети, когда вырастут, знали, что их тётя Валя сделала с бабушкиной памятью.
Бабушка Тоня стукнула ладонью по столу. Тарелки звякнули.
– Валентина! Ты зачем фотографии порезала?
– Ба, ты не понимаешь.
– Я всё понимаю. Зина бы в гробу перевернулась.
Валя встала, схватила сумку. Сергей встал за ней. Она обернулась в дверях.
– Ты пожалеешь, Ира.
– Я уже жалею. Что не посмотрела альбомы раньше.
Дверь закрылась.
За столом было тихо. Тётя Люба налила себе воды. Оксана листала зелёный альбом, рассматривая дыры. Дядя Гена качал головой.
Я села. Лёша пододвинул мне тарелку с пирогом. Валиным пирогом. Я не стала есть.
Тётя Рая положила руку мне на плечо.
– Ирочка, ты правильно сказала. Но на поминках, конечно, тяжело это всё.
Я кивнула. Тяжело. Но когда? Когда, если не сейчас? Валя разложила фотографии без меня на маминых поминках. Как будто подвела итог: вот семья, а вот – нет. Вот мамина жизнь, а вот – пустое место с ровными краями.
Домой ехали молча. Альбомы лежали на заднем сиденье. На первом светофоре Лёша сказал:
– Ты молодец.
– Не знаю.
– Я знаю.
Дома я поставила коробку с альбомами на шкаф. Рядом положила ту самую фотографию – Новый год две тысячи девятого. Мама, Валя, я. Мама в центре, в синем платье. Улыбается. Мы с Валей по бокам. Плечом к плечу. Обе смеёмся. Мама держит нас за руки.
Эту фотографию никто не вырезал.
Прошло два месяца. Валя не звонит. Не пишет. Сергей один раз написал Лёше: «Может, девчонки помирятся?» Лёша ответил: «Пусть Валя восстановит фотографии. Потом поговорим.»
Тётя Люба звонит каждую неделю. Говорит, Валя рассказывает родне, что я «устроила цирк на поминках» и «отобрала мамины вещи». Тётя Люба добавляет: «Я ей показала альбомы с дырками. Она замолчала.»
Альбомы у меня. Фотографии не восстановлены. Валя не извинилась.
Я иногда открываю красный альбом. Листаю страницы. Мама молодая, с косой, в сарафане. Мама с папой на качелях. Мама беременная – мной. И рядом – дырка, где я уже родилась и стояла на кривых ножках, держась за мамину руку.
Кто-то вырезал ножницами маленькую девочку рядом с мамой.
Я правильно сделала тогда, на поминальном обеде? Или не стоило при всех?
***
Вам понравится: