– Лен, ты не выручишь до зарплаты? Тысяч десять.
Голос Тамары Ивановны в трубке был таким жалобным, будто она не десять тысяч просила, а кусок хлеба у последней двери.
Я стояла на кухне. Полина сидела в стульчике, размазывая кашу по столу. Косте через двадцать минут выходить на смену. И я точно знала, что эти десять тысяч не вернутся. Потому что за четыре года — ни разу.
Всё началось через год после свадьбы. Тамара Ивановна позвонила в первый раз в марте двадцатого. Тогда мне показалось — ну бывает, у человека сложный месяц. Пенсия двадцать семь тысяч, квартира своя, коммуналка небольшая. Но мало ли. Я перевела. И забыла.
А потом она не вернула. И не вспомнила. И через месяц позвонила снова.
– Леночка, солнышко, до пенсии три дня, а у меня давление, надо в аптеку.
Я перевела. Опять десять тысяч. Опять тишина. Ни «спасибо», ни «вот, держи обратно». Ничего.
К лету я насчитала сорок тысяч. И завела тетрадку. Обычную, в клетку, зелёную. Дата, сумма, повод. Не знаю, зачем. Наверное, чтобы самой не казаться сумасшедшей. Чтобы видеть — это не мне мерещится. Это на самом деле происходит каждый месяц.
Я работала бухгалтером в строительной фирме. Сорок пять тысяч. Костя получал пятьдесят пять — водитель на маршруте. Ипотека — двадцать две тысячи. Полина — садик, одежда, памперсы тогда ещё. И каждый месяц — десять тысяч свекрови. Как абонентская плата за звание невестки.
Я попробовала сказать Косте. Один раз.
– Кость, твоя мама четвёртый месяц берёт у меня деньги и не отдаёт.
Он резал хлеб. Нож остановился на секунду. Потом продолжил.
– Она же мать. Ей тяжело на пенсии. Ты что, десять тысяч пожалеешь?
– Я не жалею. Я хочу, чтобы отдавала.
– Лен, ну что ты начинаешь. Мы же семья.
Семья. Это слово Тамара Ивановна использовала как отмычку. «Мы же семья» — и можно не отдавать. «Мы же семья» — и нельзя спрашивать. «Мы же семья» — и ты обязана молчать.
Я решила попробовать иначе. В следующий визит свекрови — она приезжала к нам каждое воскресенье на обед — я осторожно напомнила.
– Тамара Ивановна, я тут посчитала — за полгода набралось шестьдесят тысяч. Может, частями начнёте возвращать? По пять хотя бы.
Она перестала жевать. Посмотрела на меня. И глаза у неё стали такими, будто я не про деньги спросила, а ударила её по лицу.
– Лена. Я — мать твоего мужа. У меня давление. У меня колени. У меня пенсия — слёзы. И ты мне тут считаешь?
Голос задрожал. Губы сжались. Она отодвинула тарелку.
– Костя. Ты слышишь, что твоя жена мне говорит?
Костя побледнел. Посмотрел на меня. Потом на мать. И сказал:
– Лен, ну зачем ты так.
Тамара Ивановна не разговаривала со мной три дня. Потом позвонила как ни в чём не бывало:
– Леночка, солнышко, до пенсии пять дней.
И я перевела. Потому что Костя весь вечер после того обеда молчал, а ночью повернулся спиной и вздохнул так, будто это я виновата. Будто я обидела старого человека. Будто шестьдесят тысяч — это пустяк, о котором стыдно вспоминать.
Я открыла тетрадку и записала. Семьдесят тысяч. Зелёная ручка. Ровный почерк.
Вечером мы с Костей смотрели телевизор. Полина уснула. Я прижалась к его плечу. Он обнял, поцеловал в макушку. И мне стало тепло. Но тетрадка лежала в комоде. И я знала, что через три недели — снова звонок.
Через месяц она позвонила снова. Как по расписанию. Двадцать восьмого числа.
На втором году этих звонков я уже не удивлялась. Я удивлялась другому.
Тамара Ивановна выкладывала в «Одноклассники» фотографии. Она не очень хорошо разбиралась в настройках, и я видела всё. Каждую пятницу — кафе. «Посиделки с девочками», как она подписывала. Четыре подруги за столом, бокалы, тарелки с салатами, десерты. Раз в месяц — парикмахерская, новый цвет волос. Раз в два месяца — маникюр.
Я сидела на работе, жевала бутерброд с сыром, который принесла из дома, и смотрела на фото: Тамара Ивановна с подругами в кафе «Берёзка», перед ней — стейк и бокал вина.
В тот месяц она попросила на «лекарства от давления».
Я скинула Косте скриншот. Без комментариев.
Он прочитал. Перезвонил через час.
– И что?
– Как — и что? Она говорит, что на лекарства не хватает. А тут стейк за восемьсот рублей.
– Лен, ну она же не каждый день в кафе ходит. Раз в неделю. Ей что, нельзя?
– Можно. На свои.
Тишина. Потом он сказал:
– Не начинай, ладно?
И повесил трубку.
Я посмотрела в тетрадку. Сто двадцать тысяч. Год и два месяца. Двенадцать переводов. И ни одного обратно.
В следующий раз, когда свекровь позвонила — тридцатого, вечером, привычным голосом, — я сказала:
– Тамара Ивановна, в этом месяце не получится.
Пауза. Длинная.
– Как это — не получится?
– У нас Полине нужны зимние сапоги. И куртку покупать пора.
– Лена, я же не для себя прошу. Мне таблетки нужны. Ты что, хочешь, чтобы я без лекарств сидела?
– Я видела фотографии из кафе. Может, одну пятницу пропустить — и на таблетки хватит?
Она повесила трубку. Не попрощалась.
Костя пришёл домой злой. Мать позвонила ему первой.
– Ты зачем маме про кафе сказала? Она плакала.
– Я не говорила ей ничего плохого. Я сказала правду.
– Ты упрекнула больную пожилую женщину за то, что она раз в неделю пьёт чай с подругами!
– Не чай. Стейк и вино.
Он махнул рукой и ушёл в комнату. Хлопнул дверью. Полина вздрогнула в кроватке, но не проснулась.
Я стояла на кухне. Руки дрожали. Не от обиды. От злости. Я работала пять дней в неделю, считала каждую тысячу, а меня выставляли жадной за то, что я не хочу кормить чужие посиделки в «Берёзке».
Тамара Ивановна не звонила два дня. На третий позвонил Костя с работы:
– Переведи ей, пожалуйста. Она расстроена.
И я перевела. Потому что устала воевать. Потому что тишина дома стоила дороже десяти тысяч. Или мне так казалось.
Дописала в тетрадку. Сто тридцать тысяч.
Вечером Костя был мягким, обнимал, приготовил ужин. Я ела и думала, что мой муж покупает мою покладистость переводами своей матери. И самое страшное — это работало.
Но свекровь пришла не одна.
Третий год. Я уже не считала в тетрадке каждую запись — просто проставляла дату и сумму. Почерк стал мельче. Строчки — ровнее. Привычка.
Тамара Ивановна приехала в воскресенье не одна. С ней была Вера — Костина старшая сестра. Вера жила в Туле, приезжала редко, но каждый раз смотрела на меня так, будто я занимала место, которое предназначалось кому-то другому.
Обед прошёл нормально. Я наварила борща, нарезала салат, испекла шарлотку. Три часа на кухне. Полина рисовала за столом, Костя рассказывал про маршрут, Вера кивала. Тамара Ивановна ела молча. После второй тарелки борща — который она ни разу не похвалила за семь лет — промокнула губы салфеткой и сказала:
– Лена, я хотела при Вере поговорить. По-семейному.
Я поставила чашку. Что-то сжалось внутри.
– Мне неловко, конечно. Но Вера сама спросила, почему я в последнее время расстроена. И я рассказала.
Вера смотрела на меня. Лицо каменное.
– Лена, – сказала Тамара Ивановна, – я понимаю, что у вас расходы. Но я — мать. Мне шестьдесят один год. Я всю жизнь работала. И когда мне нужна помощь, я прошу. Не у чужих — у семьи. А мне в ответ — упрёки за кафе. Тыкают фотографиями.
Она достала платок. Глаза покраснели.
– Я что, не имею права с подругами посидеть? Мне в четырёх стенах умирать?
Вера повернулась ко мне:
– Лена, мне мама рассказала. Ты на самом деле ей из-за десяти тысяч скандал устроила? Серьёзно?
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Не из-за десяти. Из-за двухсот тысяч. За два года.
– Каких двухсот? – Вера нахмурилась.
– Она каждый месяц берёт по десять тысяч. И не возвращает. Двадцать четыре месяца подряд. Считай сама.
Тамара Ивановна побледнела:
– Лена! Зачем ты считаешь! Мы же семья!
Я встала. Руки тряслись. Полина смотрела на меня круглыми глазами.
– Я не считаю, Тамара Ивановна. Я записываю. Это разные вещи.
– Что ты записываешь?
– Каждый перевод. Дату и сумму.
Тишина. Вера переводила взгляд с меня на мать. Тамара Ивановна прижала платок к глазам.
– Костя! – голос сорвался. – Ты слышишь? Она меня записывает! Как должника! Я ей — мать!
Костя сидел, вцепившись в край стола. Молчал. Как всегда.
Вера подняла руку:
– Подожди, мам. Лена, двести тысяч — это серьёзно.
Я кивнула.
– Мама, ты правда не отдавала?
Тамара Ивановна шмыгнула носом:
– Верочка, ну какие отдавала! Я же на пенсии! Мне самой не хватает!
– Тебе двадцать семь тысяч пенсия. Квартира своя. Коммуналка четыре тысячи. Куда двадцать три тысячи деваются?
Тамара Ивановна посмотрела на Веру так, будто дочь предала.
– Ты мне ещё будешь считать?
Вера замолчала. Отвела взгляд. И я поняла — Вера не союзник. Она спросила из любопытства, но ссориться с матерью не станет.
После обеда, когда свекровь и Вера уехали, я мыла посуду. Костя стоял в дверях.
– Ты специально при Вере?
– Нет, Кость. Это твоя мать специально привела Веру.
Он потёр лицо ладонями. Ничего не сказал. Ушёл курить на балкон.
Через неделю Вера позвонила. Я не ожидала.
– Лена, я тут подумала. Мама мне жалуется на тебя давно. Говорит, ты жадная, что копейки считаешь. Я думала — преувеличивает. А тут посчитала. Двести тысяч — это же вот. Не мелочь.
– Я знаю.
– Но ты пойми — она не со зла. Она просто привыкла. Считает, что дети обязаны.
– Вера, а ты ей даёшь?
Пауза. Долгая.
– Нет. У нас с Олегом свой кредит.
Я не ответила. И Вера положила трубку.
В тетрадке уже было двести десять тысяч. Двадцать один перевод. Ни одного возврата.
Вечером Полина залезла ко мне на колени. Тёплая, пахнет молоком и карандашами. Обняла за шею.
– Мама, а почему ты грустная?
– Я не грустная, зая. Просто устала.
– А бабушка сказала, что ты жадина.
Я замерла. Пальцы Полины крутили пуговицу на моей рубашке.
– Когда она так сказала?
– Когда мы гуляли. Бабушка тёте по телефону говорила: «Леночка у нас жадная, копейки считает».
Мне стало горячо. Не от злости — от стыда. Мой ребёнок слышит, что я жадная. Моя дочь растёт с мыслью, что мама — плохая, потому что не отдаёт бабушке деньги.
Я уложила Полину. Поцеловала в лоб. Вышла на кухню и открыла тетрадку. Провела пальцем по строчкам.
Шесть лет. Десять тысяч каждый месяц. Ни одного возврата. Моя дочь думает, что я жадная.
Но я ещё не знала, что будет дальше. На день рождения свекрови собралась вся семья.
Тамаре Ивановне исполнился шестьдесят один год. Она отмечала дома — сама настояла. Сказала, что «ресторан — это выбрасывать деньги, лучше по-домашнему». По-домашнему означало, что готовить буду я.
Я приехала в пятницу вечером — накануне. Чистила два килограмма картошки, резала четыре салата, лепила сто двадцать пельменей. Костя таскал стулья из кладовки. Тамара Ивановна сидела перед телевизором и командовала из зала:
– Лена, селёдку под шубой делай слоями, не мешай всё в кучу! И майонеза не жалей!
Я не жалела. Майонез, время, силы — ничего. К полуночи у меня гудели ноги и болела поясница. Легла на диван в зале. Тамара Ивановна ушла к себе. Перед уходом заглянула:
– Утром встань пораньше. Надо ещё холодец проверить и торт доделать.
– Хорошо.
– И, Леночка, – она остановилась в дверях, – ты не могла бы до завтра? Десять тысяч. Мне на подарки гостям нужно. Я же не могу людей с пустыми руками отпустить.
Я лежала на диване. Спина ныла. Ноги горели. Завтра мне вставать в шесть, готовить с утра до вечера, обслуживать двенадцать человек. И она просит у меня денег. На свой день рождения. Который я и так оплачиваю продуктами, потому что Костя заранее отвёз сумки из «Ленты» на четыре тысячи.
– Переведу утром, – сказала я.
– Спасибо, солнышко. Ты у нас золото.
Золото. Которое платит по десять тысяч в месяц за право так называться.
Утром я встала в шесть. Торт. Холодец. Салаты из холодильника — расставить, украсить. Костя привёз цветы и шары. Полина бегала между ног и мешала, но я не сердилась. Хотя бы кто-то в этом доме был счастлив искренне.
Гости начали приходить к двум. Вера с мужем Олегом. Подруга Тамары Ивановны — Зинаида Петровна. Соседка Нина Аркадьевна. Двоюродный брат Кости — Андрей с женой Светой. Итого — двенадцать человек за столом.
Тамара Ивановна была в новом платье. Рыжие волосы уложены, губы накрашены. И серьги. Новые. Крупные, золотые, с красными камнями. Я их раньше не видела.
Стол получился красивым. Я расставляла тарелки, когда услышала за спиной:
– Тамара, какие серёжки! Новые?
Зинаида Петровна трогала свекровь за мочку уха.
– Да что ты, Зина, ерунда. В «Золотом» купила, со скидкой.
Со скидкой. В «Золотом». Я потом посмотрела — такие серьги стоили от пятнадцати тысяч даже со скидкой.
Я поставила последнюю тарелку. И пошла за салатами.
Обед шёл хорошо. Пили за здоровье Тамары Ивановны, за семью, за детей. Костя произнёс тост — длинный, красивый, про «лучшую маму на свете». Я улыбалась и пила компот. Полина ела пельмени руками, и все умилялись.
После третьей рюмки Тамара Ивановна раскраснелась, расслабилась и стала рассказывать, какие у неё замечательные дети. Как Костя звонит каждый день. Как Вера присылает фотографии внуков из Тулы.
– А невестка у нас — золото! – она подняла рюмку в мою сторону. – Всё приготовила, всё накрыла. Я ей говорю — отдыхай, а она — нет, нет, я сама. Правда, Лена?
Я кивнула.
– Вот только характер иногда, – Тамара Ивановна понизила голос, но так, чтобы слышали все, – прижимистая. Ну это от воспитания, наверное. Ты же, Лена, из простой семьи. Экономить привыкла. Ничего, мы тебя перевоспитаем.
Она засмеялась. Гости засмеялись. Даже Костя улыбнулся — криво, виновато, но улыбнулся.
Полина дёрнула меня за рукав:
– Мам, а бабушка серёжки красивые купила! Она мне показывала, когда мы вчера гуляли. Сказала — «это мне Леночка подарила». Правда?
Стол замолчал.
Тамара Ивановна побледнела.
– Полиночка, ну что ты выдумываешь.
– Я не выдумываю! Ты сказала! Ты сказала — «Леночка дала денежку, и я себе купила серёжки».
Я посмотрела на свекровь. Серьги блестели в свете люстры. Красные камни, золотая оправа. Последний перевод — три недели назад — был «на лекарства от давления».
Тамара Ивановна взяла себя в руки. Похлопала Полину по голове:
– Деточка путает. Дети фантазируют, вы же знаете, – и повернулась ко мне: – Лена, кстати, ты не забыла? Я утром просила — десяточку. На подарки гостям. Переведёшь после обеда?
При всех. При двенадцати людях за столом. Она попросила у меня денег. После того как мой ребёнок только что рассказал, что предыдущие десять тысяч ушли на серьги.
У меня остановилось дыхание. На секунду. Может, на две. Пальцы сжали салфетку. Ткань затрещала.
Я встала. Стул скрипнул по полу. Вышла в прихожую. Открыла сумку. Достала тетрадку. Зелёная, в клетку, потрёпанная, с загнутыми уголками. Шесть лет записей.
Вернулась к столу. Все смотрели на меня. Костя — с ужасом. Вера — с интересом. Зинаида Петровна жевала пельмень и не понимала, что происходит.
– Тамара Ивановна, – я говорила спокойно, и сама удивилась, какой ровный у меня голос, – вы только что при всех попросили у меня десять тысяч. Я хочу тоже при всех ответить.
– Лена, сядь, – прошипел Костя.
Я не села.
– Вот тетрадка. Я веду её шесть лет. Каждый ваш звонок, каждый перевод, каждая сумма. Хотите послушать?
Тамара Ивановна открыла рот. Закрыла. Серьги качнулись.
– Март двадцатого года. Десять тысяч. «До зарплаты». Не вернула. Апрель двадцатого. Десять тысяч. «На лекарства». Не вернула. Май. Июнь. Июль. Каждый месяц. Шесть лет подряд.
Я перелистывала страницы. Тихо. Только мой голос и шуршание бумаги.
– Итого — семьдесят два перевода. Семьсот двадцать тысяч рублей. Ни одного возврата.
Зинаида Петровна перестала жевать. Андрей присвистнул. Света сжала его руку.
– Семьсот двадцать тысяч, – повторила я. – Это полторы нашей с Костей зарплаты. За шесть лет — на эти деньги можно было машину купить. Или ипотеку на полгода закрыть.
Тамара Ивановна затряслась:
– Костя! Ты позволяешь! При людях!
– Вы сами попросили при людях, Тамара Ивановна. Я просто ответила при тех же людях.
– Я тебе — мать!
– Вы мне — свекровь. И вы шесть лет берёте у меня деньги и не возвращаете. А моей дочери рассказываете, что я жадная.
Полина заплакала. Костя схватил её на руки, прижал к себе. Смотрел на меня — и я видела в его глазах не злость, а страх. Он боялся, что я права. И боялся, что мать услышит, как он это признаёт.
– Лена, прекрати, – голос у него сел.
– Нет, Кость. Я шесть лет прекращала. Вот тетрадка — семьдесят две записи, и каждая — это вечер, когда я молчала.
Вера встала:
– Мама, семьсот двадцать тысяч — это правда?
Тамара Ивановна вытерла глаза платком. Серьги блестели. Рыжие волосы съехали набок.
– Верочка, ну какие семьсот! Она преувеличивает! Ну может, пару раз брала!
Я протянула тетрадку Вере. Она открыла. Пролистала. Я видела, как её глаза расширяются с каждой страницей.
– Мама, тут даты. И суммы. Каждый месяц.
– Она выдумывает!
– Тут же переводы, мама. Она могла бы выписку из банка показать.
Тишина. Тамара Ивановна вцепилась в край стола. Костяшки пальцев побелели. Кольца вдавились в кожу.
– Вы все против меня, – прошептала она. – Все. В мой день рождения.
Я положила тетрадку на стол. Зелёную, потрёпанную, с шестью годами записей.
– Тамара Ивановна. Вот когда вернёте семьсот двадцать тысяч — тогда и поговорим. До тех пор — больше ни копейки. Ни «до зарплаты», ни «на лекарства», ни «на подарки гостям».
Я забрала Полину у Кости. Девочка всхлипывала, прижимаясь ко мне.
– Пойдём, зая. Мы поедем домой.
– А торт?
– Торт бабушке оставим.
Я одела дочку. Застегнула куртку. Вышла. Костя догнал на лестнице.
– Лен!
Я обернулась.
– Зачем? Зачем при всех?
– Потому что она попросила при всех, Кость. Шесть лет я молчала один на один. Не помогло.
Он стоял на площадке между этажами. Руки висели вдоль тела. Не знал, идти за мной или вернуться к матери.
– Поехали домой, – сказала я.
Он стоял ещё секунд десять. Потом развернулся и пошёл наверх. К матери.
Я спустилась с Полиной, села в машину. Пристегнула её в кресле. Руки не дрожали. Странно — я думала, будут. Но нет. Внутри было гулко и пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель.
Полина притихла. Смотрела в окно.
– Мам, а бабушка обиделась?
– Да, зая.
– А мы плохие?
Я сглотнула. Повернула ключ зажигания.
– Нет. Мы не плохие. Мы просто устали.
Ехали молча. Фонари мелькали за окном. Полина уснула, не доехав до дома. Я несла её на руках по лестнице — лифт опять не работал. Третий этаж. Уложила, не раздевая, только сняла ботинки.
Вышла на кухню. Чайник. Пустая кружка. Тишина.
Телефон молчал. Ни Костя, ни свекровь, ни Вера. Никто.
Я открыла комод. Тетрадки там не было — осталась на столе у свекрови. Пусть читает. Пусть все читают.
Закрыла глаза. И впервые за шесть лет не чувствовала вины.
Прошло два месяца. Тамара Ивановна не звонит. Мне — вообще ни разу. Костя ездит к ней по субботам, один. Возвращается молча, ужинает, ложится. Между нами не холод — скорее туман. Мы разговариваем, но не об этом.
Свекровь вернула пятнадцать тысяч. Переводом, без сообщения. Я увидела уведомление — «Перевод 15 000 от Т.И.» — и не знала, что почувствовать. Пятнадцать из семисот двадцати.
Вера написала один раз: «Лена, мама болеет. Давление скачет. Имей совесть». Я не ответила.
Родня разделилась. Андрей позвонил Косте, сказал: «Твоя жена — молодец, давно надо было». Зинаида Петровна, говорят, теперь всем рассказывает, что я «устроила скандал на дне рождения больной женщины».
Полина иногда спрашивает, почему мы не ездим к бабушке. Я говорю — бабушка отдыхает.
Тетрадку мне так и не вернули.
Надо было промолчать на её дне рождения? Или шесть лет молчания — это и так слишком много?
***
Вас может заинтересовать: