– Ты знаешь, что твоя жена обо мне писала?
Я услышала эту фразу не от свекрови. От Дениса. Он пришёл с работы, поставил сумку, разулся — и вместо «привет» выдал это. Глаза растерянные. В руке — телефон, на экране входящий от «Мама» — двадцать две минуты разговора.
– Что я писала? – переспросила я. И честно не поняла. Потому что я ничего не писала — ни свекрови, ни о свекрови. Ни сообщений, ни постов. Я вообще не из тех, кто пишет. Я из тех, кто молчит.
– Дневник, – сказал Денис. – Зелёная тетрадь. Мама нашла на антресолях.
И тогда я вспомнила.
Зелёная тетрадь. Девяносто шесть листов, клетка, мягкая обложка. Я купила её в канцелярском на второй день после свадьбы. Двадцать первое июня две тысячи четырнадцатого года. Мне было двадцать два. Денису двадцать четыре. Мы жили в его однокомнатной квартире на Бирюлёвской, тридцать один квадратный метр, потолки два пятьдесят, и Тамара Николаевна — свекровь — приезжала каждые два дня. С супом. С советами. С ключами, которые Денис ей не забрал.
Первый год брака. Я ни с кем не могла поговорить. Подруги — далеко, в Воронеже, я переехала в Москву к Денису. Мама — звонить не хотела, она и так переживала за меня. Денису жаловаться на его мать — невозможно, он сразу закрывался, как створка раковины. «Мам хорошая, ты привыкнешь».
И я начала писать. Каждый вечер, когда Денис засыпал. На кухне, за столом, ручка, тетрадь, свет над плитой. Сорок восемь страниц за год. Потом перестала. Потому что стало легче. Или привыкла. Или научилась говорить вслух то, что раньше могла только написать.
Тетрадь засунула в коробку, коробку — на антресоли. И забыла. На одиннадцать лет забыла.
А Тамара Николаевна — нашла.
– Она приезжала «помочь с уборкой», – сказал Денис. Кавычки я услышала в его голосе. – Ты на работе была. Вика в школе. Мама решила разобрать антресоли.
Разобрать антресоли. В чужой квартире. Без спроса. Открыть коробку, вытащить тетрадь, прочитать от корки до корки. Сорок восемь страниц чужого дневника. Личного. Моего.
– Она не имела права его читать, – сказала я.
– Вер, ну она же не знала, что там.
– Она увидела «Дневник» на обложке. Я подписала. И всё равно открыла.
Денис потёр переносицу. Привычка — когда не знает, чью сторону занять.
– Она расстроена. Говорит, ты про неё ужасные вещи писала.
– Мне было двадцать два, Денис. Первый год брака. Я писала то, что чувствовала. Одиннадцать лет назад.
Я позвонила свекрови в тот же вечер. Набрала номер, руки спокойные — пока.
– Тамара Николаевна, это мой дневник. Личный. Вы не имели права его читать. Верните, пожалуйста.
Тишина. Потом — голос. Тот самый, библиотекарский, тихий и тяжёлый, как книжный шкаф.
– Я имею право знать, что обо мне думают в семье моего сына.
– Это мои мысли одиннадцатилетней давности. Я больше так не думаю.
– А тогда думала?
– Тогда — думала. Мне было двадцать два. Я только вышла замуж. Всё было новое — и вы в том числе.
– Значит, я была для тебя — «в том числе»? – голос стал ещё тише. Опаснее.
– Тамара Николаевна. Верните дневник.
– Я подумаю.
Она не вернула. Не в тот день, не через три дня, не через неделю. Зелёная тетрадь лежала у неё — в сумке, как я потом узнала. Она носила её с собой. Как доказательство. Как оружие.
Через четыре дня — звонок. Утро, я веду приём в детском центре. Телефон вибрирует — «Тамара Николаевна». Я вышла в коридор, ответила.
Она читала. Вслух. По телефону. Мой дневник.
– «Двенадцатое октября две тысячи четырнадцатого. Тамара Николаевна опять приехала без предупреждения. Переставила стулья на кухне — ей не нравилось, как стоят. Я ничего не сказала, но внутри всё кипит. Это моя кухня. Наша с Денисом. Почему она решает, где стоять стульям?»
Пауза.
– Это ты писала? – спросила свекровь.
– Да, – сказала я. – Одиннадцать лет назад. Вы тогда действительно переставили стулья. Без спроса.
Она не услышала.
– «Третье ноября. Свекровь назвала мой борщ помоями. При Денисе. Он промолчал. Мне было так обидно, что я ушла в ванную и плакала двадцать минут. Сидела на краю ванной и ревела. Потом умылась, вышла и сказала — спасибо, Тамара Николаевна, в следующий раз постараюсь лучше».
Её голос дрогнул. Не от раскаяния — от обиды. Я слышала — обида, густая, вязкая.
– Помои я не говорила, – сказала свекровь.
Говорила. Именно это слово. «Это не борщ, а помои. Денис, ты это ешь?» Я запомнила. Потому что записала. Потому что мне было двадцать два, я сварила первый борщ для мужа и его матери — три часа, свёкла запечённая, бульон на косточке — и услышала «помои».
– Тамара Николаевна, – сказала я. – Я написала это одиннадцать лет назад. Мне было двадцать два. Первый год брака. Я больше так не думаю — и вы это знаете. Десять лет мы нормально общаемся. Вы приезжаете на праздники, я готовлю ваш любимый пирог с капустой. Вы сидите с Викой, когда мы с Денисом работаем. Десять лет. Нормальных.
– Нормальных?! – голос взлетел. – Значит, ты десять лет притворялась?! Десять лет улыбалась мне в лицо — а на самом деле вот это думала?!
– Я не это думаю. Я это думала. Одиннадцать лет назад. Люди меняются.
– Люди не меняются. Люди учатся скрывать.
Она повесила трубку. Я стояла в коридоре детского центра. За дверью — приём, пятилетний Ваня с задержкой речи, мама ждёт результатов обследования. А у меня свекровь зачитывает мой дневник по телефону.
Вечером я сидела на кухне и пыталась вспомнить. Что ещё я написала? Сорок восемь страниц, одиннадцать лет назад. Я помнила отдельные записи — борщ, стулья, слёзы в ванной. Но были и другие. Были записи про Дениса — «он опять промолчал, когда мать меня критикует». Были про одиночество — «мне не с кем поговорить в этом городе, я каждый день одна». Были злые, написанные ночью, после очередного визита свекрови — «иногда мне кажется, что я вышла замуж не за Дениса, а за его маму».
И была та запись. Четырнадцатое февраля. День Валентина. Я помнила её, потому что писала и плакала одновременно — но не от обиды. От понимания.
«Кажется, я начинаю понимать Тамару Николаевну. Она просто боится остаться одна. Денис — единственный сын, муж умер рано, подруг мало. Я забрала у неё сына — так она думает. Мне жалко её. Я хочу, чтобы мы стали ближе. Может, когда-нибудь она увидит, что я не враг».
Эту запись свекровь мне не зачитывала. И никому не зачитывала. Потому что она не вписывалась в картину «злая невестка». Она была неудобной. Так что Тамара Николаевна её пропустила.
Через неделю я узнала про листок.
Марина — золовка, Денисова сестра, сорок один год — позвонила вечером. Голос неловкий.
– Насть, я тебе должна сказать. Мама выписала из твоего дневника четырнадцать цитат. На отдельный листок. И зачитывает.
– Кому?
– Всем. У меня на дне рождения — зачитала. При тёте Зое и дяде Гене. На Пасхе — опять. И в воскресенье, на обеде — снова. Три раза за две недели. Тетрадь с собой носит. В сумке.
Четырнадцать цитат. Три застолья. Вся родня.
– Что именно читает?
– Про борщ. Про стулья. Про «вышла замуж за маму». Про то, как ты плакала в ванной. И ещё — «иногда Тамара Николаевна смотрит на меня так, будто я украла её сына».
Я закрыла глаза. Браслет-нитка на запястье — Вика сплела, красно-белый, кривой — давил на кожу. Я крутила его и слушала.
– Насть, родня... Ну ты понимаешь. Тётя Зоя молчит, но смотрит. Дядя Гена сказал: «Молодая была, глупая, написала — бывает». Но мама не останавливается.
– Денис знает?
– Знает. Я ему сказала. Он сказал — «давай не будем раздувать».
Не будем раздувать. Двенадцать лет — и одна фраза на все случаи. «Давай не будем раздувать». Когда мать переставляла стулья — «не будем раздувать». Когда назвала борщ помоями — «не будем раздувать». Когда нашла личный дневник, прочитала и начала зачитывать родне — «не будем раздувать».
Вечером я зашла на кухню. Денис мыл посуду. Вика смотрела мультики в комнате.
– Твоя мама читает мой дневник при родственниках, – сказала я. – Три раза за две недели. Ты знаешь.
Он не обернулся. Тарелка под струёй воды.
– Марина рассказала, – сказал он. – Я поговорю с мамой.
– Ты уже говорил?
– Ещё нет.
– Две недели, Денис. Две недели она ходит по родне с моим дневником. Четырнадцать цитат на отдельном листке. Закладки в тетради. Она превратила мои двадцатидвухлетние слёзы в спектакль.
Он выключил воду. Повернулся.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал?
– Чтобы ты сказал матери: хватит. Верни тетрадь. Прекрати.
– Я скажу.
– Когда?
– В воскресенье. Мы же к ней едем на обед.
В воскресенье. Ещё пять дней. Ещё одно застолье. Ещё одна возможность для свекрови достать зелёную тетрадь из сумки, надеть очки на цепочке, открыть на закладке и прочитать — медленно, с выражением, библиотекарским голосом — что я думала в двадцать два года о женщине, которая называла мой борщ помоями.
Я позвонила свекрови сама. Последняя попытка.
– Тамара Николаевна. Вы прекратите читать мой дневник посторонним людям. Это личное.
– Личное?! – голос мгновенно раскалился, как электрическая плита. – Ты про меня писала! Я — не посторонний человек! Я — мать твоего мужа! И я имею право показать людям, какая ты на самом деле!
– Какая я — на самом деле — видно по десяти годам жизни. Не по дневнику двадцатидвухлетней девочки.
– Двадцатидвухлетняя девочка написала, что я смотрю на неё так, будто она украла моего сына! Это я помню! Это ты написала — чёрным по белому!
– Я написала то, что чувствовала. Я имела право чувствовать. И я имела право записать.
– А я имею право показать!
Гудки.
Воскресенье. Обед у свекрови. Квартира в Бирюлёво — та самая, где мы с Денисом жили первый год, потом съехали. Свекровь осталась. Те же стулья на кухне — и даже стоят так, как она переставила двенадцать лет назад.
За столом — Марина с мужем, тётя Зоя, дядя Гена. Вика сидит рядом со мной, болтает ногами, ест оливье. На Вике — браслет-нитка, красно-белый, который она сплела мне, а потом сделала себе такой же. «Чтобы одинаковые, мам».
Свекровь разливала суп. Борщ. Я посмотрела на свой — густой, тёмный, со сметаной.
– Вкусный, Тамара Николаевна, – сказала я. Как говорила десять лет подряд. Потому что борщ у неё действительно вкусный. Я никогда этого не отрицала — даже в дневнике.
Свекровь не ответила. Поставила кастрюлю. Сняла фартук. И достала из сумки — сумка стояла на стуле рядом — зелёную тетрадь.
Я почувствовала, как Марина напряглась через стол. Тётя Зоя перестала жевать.
– Послушайте, – сказала Тамара Николаевна. Очки на цепочке — надела. Открыла тетрадь на закладке. – Что моя невестка писала обо мне в первый год.
– Мам, – начал Денис.
– Помолчи, – сказала свекровь. Библиотекарский голос, тихий и непререкаемый. – «Двадцатое декабря две тысячи четырнадцатого. Иногда мне кажется, что я вышла замуж не за Дениса, а за его маму. Тамара Николаевна решает, что нам есть, как расставить мебель и когда ложиться спать. Я — приложение к её сыну. Меня тут нет».
Тишина за столом. Вика перестала болтать ногами. Посмотрела на меня.
– «Третьего января две тысячи пятнадцатого, – продолжила свекровь. – Тамара Николаевна смотрит на меня так, будто я украла её сына. Каждый раз, когда Денис обнимает меня при ней — она отводит глаза. Как будто я делаю что-то постыдное. Любить её сына — постыдно?»
Она подняла глаза от тетради. Посмотрела на меня. Очки блеснули.
– Это ты написала, – сказала она. – Ты.
Я встала.
Стул не скрипнул — я встала плавно, медленно. Подошла к свекрови. Она сидела в торце стола, тетрадь в руках, очки на носу. Пальцы с тёмными пятнами на костяшках — возраст.
Я взяла тетрадь. Просто потянула — аккуратно, но твёрдо. Свекровь вцепилась.
– Отдай!
– Это мой дневник, – сказала я. Голос ровный. Как на приёме, когда объясняю маме ребёнка результаты обследования — спокойно, чётко, без эмоций.
Тамара Николаевна держала. Я держала. Секунду, две. Потом она разжала пальцы. Резко, будто обожглась.
Тетрадь у меня в руках. Зелёная обложка, потрёпанная, углы замяты. Одиннадцать лет.
Я открыла её. Не на закладке свекрови. На другой странице. Я знала, где она — по памяти. Четырнадцатое февраля. Середина тетради, правая страница, почерк крупный, буквы поплыли — я тогда плакала, когда писала.
– Вы прочитали четырнадцать цитат, – сказала я. Не свекрови — всем. Тёте Зое, дяде Гене, Марине, Денису. – За три застолья. Закладки на нужных страницах. Отдельный листок с выписками. Вы выбрали только те записи, где мне было плохо. Где я злилась, обижалась, плакала. Вы нашли всё плохое — и показали. А хорошее — пропустили.
Свекровь открыла рот. Я не дала ей вставить.
– Четырнадцатое февраля две тысячи пятнадцатого года, – сказала я и прочитала вслух. – «Кажется, я начинаю понимать Тамару Николаевну. Она просто боится остаться одна. Денис — единственный сын, муж умер рано, подруг мало. Я забрала у неё сына — так она думает. Мне жалко её. Я хочу, чтобы мы стали ближе. Может, когда-нибудь она увидит, что я не враг».
Тишина. Тётя Зоя смотрела в тарелку. Дядя Гена — в окно. Марина — на мать. Денис — на меня.
– Эту страницу вы не зачитывали, – сказала я. – И следующие десять — тоже. Потому что дальше я писала о том, как учусь вас понимать. Как пытаюсь принять, что вы — часть моей семьи. Как стараюсь готовить так, чтобы вам нравилось. Как плачу в ванной — не от злости, а от бессилия, потому что хочу быть хорошей невесткой и не могу.
Я закрыла тетрадь.
– Это мой дневник. Мне было двадцать два. Я писала его, потому что мне не с кем было поговорить. У меня не было подруг в этом городе, мама — далеко, муж — молчал. Дневник был единственным местом, где я могла быть честной.
Я посмотрела на свекровь.
– И вы — вы, Тамара Николаевна — только что доказали, почему мне не с кем было разговаривать. Потому что в этой семье честность используют как оружие.
Я взяла тетрадь. Положила в сумку. Взяла Вику за руку.
– Мам, мы уже уходим? – спросила Вика. – Я оливье не доела.
– Доешь дома. У нас есть.
Мы вышли. В прихожей я надела Вике куртку, застегнула молнию. Руки не дрожали. Зелёная тетрадь лежала в сумке — тяжёлая, как булыжник. Одиннадцать лет я про неё не вспоминала. Теперь буду помнить всегда.
На лестнице Вика спросила:
– Мам, а что бабушка читала?
– Мой дневник. Я его писала, когда была молодая.
– А зачем бабушка его читала?
Я промолчала. Как объяснить восьмилетнему ребёнку, что бабушка — та самая, которая печёт оладьи и дарит на Новый год куклу — может использовать чужие слёзы, чтобы доказать свою правоту.
– Бабушка обиделась, – сказала я. – На то, что я когда-то написала.
– А ты написала плохое?
– Я написала честное. Тогда.
Вика подумала. Потом сказала:
– А сейчас бабушка хорошая?
– Сейчас — другая. И я другая.
Она кивнула. Взяла меня за руку. Браслет-нитка на моём запястье прижался к её ладони.
Дома я достала тетрадь. Положила на кухонный стол. Открыла на первой странице. «Двадцать первое июня две тысячи четырнадцатого. Первый день после свадьбы. Денис на работе. Я одна в квартире. Его мама приходила утром — принесла суп и переставила мою любимую чашку с полки на полку. Я ничего не сказала. Подумала — привыкну. Купила эту тетрадь. Буду писать сюда. Хоть кому-то скажу правду».
Сорок восемь страниц. Год жизни. Злость, обида, слёзы, борщ-помои, стулья, плач в ванной. И — попытки понять. Попытки простить. Попытки полюбить. Всё это — в одной тетради. Свекровь прочитала только первое. Второе — не увидела. Или увидела, но не захотела замечать.
Я закрыла тетрадь и убрала в шкаф. Не уничтожила. Не сожгла. Это мой год. Моя правда. Мне нечего стыдиться.
Прошёл месяц. Свекровь не звонит. На Девятое мая — семейный праздник, каждый год у неё дома, салат «Оливье» на двенадцать человек, тосты за деда-фронтовика — не пригласила. Впервые за двенадцать лет. Денис поехал один. С Викой — Вика хотела к бабушке, я не стала запрещать.
Марина позвонила вечером.
– Мама обижена. Говорит, ты её опозорила. При всей семье.
– Она читала мой дневник при всей семье. Три раза. Я ответила один.
– Я знаю. Но она — мать. Ей шестьдесят один. Она по-другому не умеет.
Не умеет. За тридцать лет в библиотеке — тысячи чужих книг прошли через её руки. Она знает, что чужое не читают без спроса. Она умеет. Просто не хочет.
Денис возвращается от матери молчаливым. Ложится, отворачивается. Не ссоримся — просто тишина. Он не выбрал сторону. Двенадцать лет — и ни разу не выбрал. «Давай не будем раздувать». Я больше не раздуваю. Я просто живу.
Родня разделилась. Тётя Зоя позвонила мне через неделю — «Настенька, ты правильно сказала. Тамара перегнула. Дневник — это святое. Это как письмо вскрыть». Дядя Гена при встрече сказал Денису: «Дневники вести — глупость. А свекровь обижать — грех». Обе стороны — и ни одна полностью моя.
Тетрадь лежит в шкафу. Зелёная, потёртая, сорок восемь страниц. Иногда я открываю шкаф, вижу её — и чувствую запах той кухни на Бирюлёвской. Плита, свет, ночь, двадцать два года. Девочка, которая не с кем было поговорить.
Сейчас мне тридцать четыре. Я давно не та девочка. Я научилась говорить вслух. Может, слишком громко — при всей родне, за столом с борщом, забрав тетрадь из рук свекрови. Может, надо было тише. Может, надо было просто забрать и уйти — без той записи от четырнадцатого февраля.
Но тогда бы они не услышали. Тётя Зоя, дядя Гена, Марина, Денис — они бы не узнали, что в тетради было не только «помои» и «украла сына». Что там была ещё и девочка, которая хотела полюбить свекровь и пыталась. Каждый день пыталась.
Я правильно сделала, что ответила при всех? Или надо было забрать тетрадь молча — без той записи от четырнадцатого февраля?
***
Интересное для Вас: