– Мам, ты только не волнуйся, – голос Кости в трубке был таким ровным, что я сразу напряглась. – Тут Жанна немного порядок навела.
Я стояла на автобусной остановке возле санатория. Чемодан у ног, путёвка закончилась на три дня раньше – давление скакнуло, врач сказал: хватит, езжайте домой. Две недели я лечила суставы и нервы в Кисловодске. Две недели не трогала никого. И вот – Костя звонит.
– Какой порядок? – спросила я.
– Ну, с цветами. Она убрала немного.
Я села в автобус до аэропорта и всю дорогу пыталась дозвониться до Жанны. Сноха не брала трубку. Четыре звонка. Пять. Шесть. На седьмой Костя написал: «Мам, она занята, не дёргай её».
Я не дёргала. Я летела домой.
Восемь лет назад Костя привёл Жанну. Высокая, уверенная, с короткой стрижкой и привычкой говорить «я считаю» перед каждой фразой. Я считаю, что борщ лучше без свёклы. Я считаю, что шторы тут лишние. Я считаю, что ковры – это прошлый век.
Я молчала. Сын любит – значит, я тоже полюблю. Я старалась. Восемь лет старалась.
А цветы у меня были не просто цветы. Двадцать три горшка. Фиалки от мамы, она их разводила ещё в семидесятых. Орхидея, которую подарил муж на последний наш Новый год – через четыре месяца его не стало. Лимонное деревце, которое я вырастила из косточки одиннадцать лет назад. Оно в прошлом году первый раз зацвело. Я плакала, когда увидела эти белые бутоны. Герань, столетник, фикус Серёжка – да, я его так назвала, в честь мужа, потому что этот фикус он принёс с работы, маленький совсем, в пластиковом стаканчике.
Я открыла дверь квартиры в половине девятого вечера. Разулась. Прошла в комнату.
Подоконники были пустые. Все три. Чистые, протёртые, блестящие. Ни одного горшка. Ни одного листика. Ни одной плошки с поддоном.
Я стояла посреди комнаты и не могла вдохнуть. Горло перехватило. Пальцы вцепились в ручку чемодана так, что побелели костяшки.
– Костя! – я даже не узнала свой голос.
Сын вышел из кухни. За ним – Жанна. Спокойная, в фартуке, с лопаткой в руке. Котлеты жарила. Для меня, наверное. Встречала.
– Мам, ну ты присядь, – Костя взял меня за локоть.
– Где цветы?
Жанна пожала плечами.
– Галина Петровна, я считаю, что это была необходимая мера. Тут пыль, влажность, мошки. Ребёнку вредно. Я всё убрала.
Ребёнку. Внучке Варе, полтора года. Она спала в соседней комнате. Костя с Жанной жили отдельно, но пока я была в санатории, переехали ко мне – «присмотреть за квартирой». Я сама попросила. Цветы полить, почту забрать.
– Ты выбросила? – я переспросила. Мне нужно было услышать это слово. Именно это.
– Выбросила, – Жанна кивнула. – На помойку. Горшки тоже, там грибок мог быть.
Одиннадцать лет. Лимонное деревце – одиннадцать лет. Фиалки мамины – им было больше двадцати, я пересаживала, рассаживала, берегла. Орхидея мужа – последний его подарок, живой, цветущий, тёплый. Я с ней разговаривала по утрам. Каждое утро, восемь лет. «Доброе утро, Серёженька» – это фикусу. Каждый день.
И всё это лежало где-то на свалке. Вперемешку с картофельными очистками и пакетами.
Я села на диван. Ноги не держали. В висках стучало. Четырнадцать дней меня не было. Четырнадцать дней – и ничего не осталось.
– Когда? – спросила я.
– На второй день, – Жанна ответила так, будто речь шла о вынесенном мусорном ведре. – Чтобы не тянуть. Варька к горшкам лезла, землю в рот тащила.
На второй день. Я ещё только первую процедуру прошла. Ещё звонила Косте, просила: «Фиалки не залей, они через поддон пьют».
А он знал. Он уже знал. И двенадцать дней молчал.
Я посмотрела на сына. Он отвёл глаза.
– Ты знал?
– Мам, ну Жанна же правильно говорит. Варька и правда к ним лезла.
Восемь лет я молчала. Когда Жанна выкинула мои старые занавески и повесила жалюзи – в моей квартире, без спроса. Когда перевесила иконы из угла за шкаф – «я считаю, это не центральное место». Когда отдала мою швейную машинку, мамину «Чайку», в благотворительность – «она же не работает, Галина Петровна». Она работала. Я просто не шила при Жанне, чтобы не мешать.
Я встала. Ноги дрожали, но я встала.
– Жанна, – я сказала тихо. – Собирайте вещи. Вы уезжаете сегодня.
Она уставилась на меня.
– Галина Петровна, вы устали с дороги. Давайте утром поговорим.
– Я не устала. Я в ужасе. Вы выбросили двадцать три живых растения, половине из которых больше лет, чем вам. Вы не позвонили, не спросили. Собирайте вещи.
Костя шагнул вперёд.
– Мам, ну хватит, это же из-за ребёнка.
– Ребёнка можно было не подпускать. Горшки можно было переставить на верхнюю полку. Можно было позвонить мне. За четырнадцать дней – один звонок! «Мама, Варя лезет к горшкам, что делать?» Один звонок! Но нет. Проще выкинуть всё на помойку, пока я в санатории. И молчать двенадцать дней.
Жанна поджала губы.
– Я считаю, вы из-за каких-то горшков устраиваете скандал. Это просто растения.
У меня задёргалось веко. Просто растения. Мамины фиалки – просто растения. Серёжкин фикус – просто растение.
– Это не просто растения, – я сказала. – Это всё, что у меня осталось от людей, которых больше нет. А вы – есть. Вы живая, здоровая, у вас всё впереди. А у меня – двадцать три горшка и память. Была.
Жанна посмотрела на Костю. Ждала, что он скажет. Костя молчал.
– Я прошу вас уехать, – повторила я. – Сегодня. Сейчас. Ключи оставьте на тумбочке.
Жанна хлопнула лопаткой об стол.
– Костя, ты слышишь? Твоя мать выгоняет нас с ребёнком на ночь глядя. Из-за горшков!
Костя потёр лоб. Я видела – ему тяжело. Он между нами, как всегда. Но я восемь лет была на его стороне. Каждый раз. Даже когда Жанна велела мне не приходить к ним без звонка – в квартиру, на которую я дала им первый взнос, четыреста тысяч из своих накоплений.
– Мам, – сказал Костя. – Может, завтра?
– Сегодня.
Я пошла в прихожую, достала из кармана куртки запасные ключи. Положила на тумбочку. Открыла входную дверь.
– Вот так, – Жанна бросила фартук на стул. – Варенька, вставай, бабушка нас выгоняет.
Она нарочно громко пошла в комнату к внучке. Я слышала, как Варя заплакала – разбудили. Внутри у меня всё сжалось. Внучку я люблю. Но Жанна именно этого и ждала – что я дрогну.
Не дрогнула.
Они собирались двадцать минут. Жанна складывала вещи демонстративно, с грохотом. Костя молча таскал пакеты в машину. Варя на руках у матери смотрела на меня круглыми глазами и тянула ручки.
Я поцеловала внучку в лоб. Погладила по голове.
– Бабушка тебя любит, – сказала я.
Жанна дёрнула ребёнка к себе и вышла, не попрощавшись. Костя задержался в дверях.
– Ты понимаешь, что делаешь? – спросил он.
– Я возвращаю себе свой дом, – ответила я.
Дверь закрылась. Стало тихо.
Я прошла на кухню. Котлеты на сковородке подгорели. Я выключила плиту. Села на табуретку. Посмотрела на пустой подоконник, где ещё две недели назад стояли три горшка с геранью.
Руки лежали на коленях. Сухие. Спокойные. Впервые за весь вечер я могла нормально дышать.
Потом я заварила чай и выпила его одна, в тишине. Без Жанны, без её «я считаю», без её снисходительных взглядов на мои салфетки и фотографии. Но и без Серёжкиного фикуса. Без маминых фиалок. Без орхидеи.
Прошло три недели. Костя заезжает раз в неделю, один. Жанна не звонит. Говорят, она всем рассказывает, что свекровь выгнала её с грудным ребёнком на улицу из-за «каких-то сорняков в горшках». Варю мне привозят на два часа по воскресеньям. Как по расписанию. Как в собес.
Я купила три новые фиалки на рынке. Не мамины. Другие. Но хоть что-то живое на подоконнике.
Я знаю, что многие скажут – выгнать сноху с ребёнком вечером из-за цветов, это слишком. Можно было поговорить утром, спокойно. Можно было не рубить с плеча. А кто-то скажет – правильно, нечего чужое добро на помойку тащить без спроса.
Перегнула я тогда? Или так и надо было?
***
Интересные статьи тут: