– Мам, ну ты сама посмотри — обои же отходят. Вот тут, и тут, и в углу. Стыдно людей позвать.
Денис стоял в прихожей, ковырял пальцем стену. Обои и правда пузырились. Им было четырнадцать лет — я клеила с братом Лёшей, когда он ещё приезжал из Воронежа. Хорошие обои, немецкие, в мелкий цветок. Пожелтели, да. Но держались.
Я в этой квартире тридцать два года. С девяносто четвёртого. Сначала с мужем Володей, потом одна — Володя ушёл в две тысячи восьмом, к другой, квартиру оставил мне, единственное доброе дело за всю совместную жизнь. Потом Денис вырос, женился, и четыре года назад они с Кристиной переехали ко мне. Своё жильё не потянули — ипотеку не одобрили, съёмное дорого. Я пустила. Сын всё-таки.
Кристина вошла в мою жизнь, как входит новый жилец в коммуналку — с видом хозяйки и списком претензий. Ей не нравились шторы. Не нравился линолеум. Не нравился бабушкин сервант — тёмный, тяжёлый, с резными дверцами, который мама привезла из Калуги в восемьдесят третьем. Для Кристины это была «рухлядь». Для меня — единственное, что осталось от мамы.
– Денис, ремонт — это дорого. И мне не нужно. Мне и так хорошо.
– Мам, но мы же тут тоже живём. Кристина говорит, можно недорого — поменять обои, плитку в прихожей, покрасить стены. Тысяч сто.
– Сто тысяч — это четыре с половиной моих пенсии.
– Мы заплатим! Мы же не просим у тебя денег. Мы сами.
– Денис. Квартира моя. Я не хочу ремонт. Мне шестьдесят четыре года, и мне в этих стенах спокойно. Точка.
Он замолчал. Кристина стояла в дверях кухни. Я видела, как она сжала телефон — ногти длинные, наращённые, белые, вдавились в чехол. Не сказала ни слова. Развернулась, ушла в комнату. Дверь не хлопнула — тихо прикрыла. И от этой тишины мне стало тревожнее, чем от крика.
Вечером Денис пришёл на кухню, когда Кристина уже спала.
– Мам, ты зря отказала. Она расстроилась.
– Денис, это мой дом. Мне решать.
– Но мы же тоже тут живём! Четыре года! Мы имеем право на нормальные условия!
– Вы имеете право жить бесплатно в моей квартире. Условия — в комплекте.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то жестокое. Встал. Ушёл. Мне стало нехорошо — я не привыкла говорить сыну резкие вещи. Но и врать я не умела. Ремонт мне был не нужен. Мне было хорошо с моими обоями, с маминым сервантом, с ковром в спальне, который я привезла из Турции в две тысячи двенадцатом — единственная поездка за границу в жизни.
Через неделю позвонила сестра Люда из Саратова. Позвала в гости — у неё юбилей, шестьдесят лет.
– Приезжай, Галь. Посидим, поговорим. Сколько не виделись — два года?
Два с половиной. Я подумала — почему нет. Полина из школы, уже на пенсии, могу себе позволить. Купила билет на поезд — три тысячи двести в плацкарте. Уехала в среду. Сказала Денису — вернусь в понедельник. Пять дней.
Вернулась в субботу. На день раньше. Люда приболела, юбилей сократили, и я решила не стеснять.
Открыла дверь своим ключом. И не узнала прихожую.
Стены были голые. Обои содраны. Вместо линолеума — частично уложенная серая плитка. Плинтуса сняты. У стены стояли банки с краской, валики, плёнка. Пахло клеем и чем-то химическим.
На полу сидел мужчина лет тридцати пяти в рабочем комбинезоне. Смотрел на планшет.
– Вы кто? – спросила я.
Он поднял голову.
– Вадим. Дизайнер. А вы?
– Я — хозяйка квартиры.
Из комнаты вышла Кристина. В домашнем халате, волосы собраны, на лице — ни тени смущения.
– Галина Петровна! Вы же в понедельник должны были!
– Я раньше вернулась. Что здесь происходит?
Кристина улыбнулась. Той улыбкой, которой улыбаются продавцы в дорогих магазинах — широко, уверенно, как будто тебе делают одолжение.
– Мы решили сделать вам сюрприз. Посмотрите, как будет красиво! Вадим, покажи проект.
Вадим протянул планшет. На экране — 3D-модель моей квартиры. Только это была уже не моя квартира. Серые стены, белый потолок, минималистичная мебель, никаких штор — рулонные жалюзи. Никакого серванта. Никакого ковра. Стерильно, холодно, как в офисе.
– Сколько это стоит? – спросила я.
Вадим посмотрел на Кристину. Кристина кивнула.
– Полный проект с материалами и работой — триста восемьдесят тысяч, – сказал он.
Триста восемьдесят тысяч. Без единого звонка мне. Без вопроса. Без разрешения. В моей квартире, которая оформлена на меня, в которой я живу тридцать два года.
Я поставила сумку на пол. Медленно. Потому что руки уже начали неметь, и я боялась её уронить.
– Вадим, – сказала я, – собирайте вещи и уходите.
– Так, подождите, – Кристина шагнула вперёд, – Галина Петровна, вы даже не посмотрели! Будет современно, стильно. Ваши подруги обзавидуются!
– Мои подруги — Нина и Зоя — тоже живут с советскими обоями. И не жалуются. Вадим, я не шучу. Уходите.
Вадим встал. Посмотрел на Кристину. Она мотнула головой — сиди, мол. Он замер между нами, как человек, который оказался между двумя поездами.
– Это моя квартира, – сказала я. – Вадим, забирайте инструменты. Работы остановлены. Счёт выставите Кристине.
Вадим начал складывать кисти. Кристина побледнела.
– Вы не можете! Мы уже заплатили аванс! Сто двадцать тысяч!
– Это ваши проблемы.
– Денис! – крикнула Кристина. – Денис!
Его не было дома. На смене. Кристина схватила телефон, начала набирать. Я стояла и смотрела, как Вадим молча пакует валики в пакет. Он не хотел быть в этой истории. Я его понимала.
Через двадцать минут Вадим ушёл. Кристина стояла посреди ободранной прихожей. Стены в пятнах от содранных обоев, на полу плитка, уложенная наполовину. Квартира выглядела так, будто в ней начался пожар и его потушили на середине.
– Кристина, – сказала я, – ты сделала ремонт в чужой квартире без разрешения хозяйки. Ты понимаешь, что это значит?
– Я хотела как лучше!
– Ты хотела как удобно тебе. Это разные вещи.
Она заплакала. Тихо, зло, кусая губу. Ушла в комнату.
Я осталась одна в прихожей. Провела ладонью по голой стене. Шершавая, холодная. Тут были мои обои в мелкий цветок. Четырнадцать лет. Теперь — бетон и клей.
Вечером Денис вернулся. Увидел стены. Увидел меня на кухне. Сел напротив.
– Мам, я не знал, что она начнёт без тебя.
Я посмотрела на него.
– Правда не знал?
Он отвёл глаза.
– Ну, она говорила, что хочет сюрприз сделать. Я думал — ну, может, цветы купит. Или убёрётся.
– Денис. Ободранные стены и дизайнер с проектом на триста восемьдесят тысяч — это не сюрприз. Это самоуправство.
– Мам, но ты же видела проект! Красиво будет!
– Мне не нужно красиво. Мне нужно моё. Мои стены. Мой сервант. Мой ковёр.
Он помолчал. Потом сказал:
– Кристина расстроена. Она правда хотела как лучше.
Я не ответила. Налила ему чай. Мы пили молча. Чайник тихо остывал на плите. За стенкой Кристина разговаривала по телефону — шёпотом, но я слышала отдельные слова: «не оценила», «всё испортила», «как с ней жить».
Ночью я не спала. Лежала, смотрела в потолок. Потолок пока был мой — белёный, с трещинкой в углу, которую Володя обещал заделать и не заделал. Я к этой трещинке привыкла за восемнадцать лет. Она была как морщина на знакомом лице.
Утром я проснулась и пошла в спальню — свою спальню, где стоял мамин сервант.
Серванта не было. Угол был пуст. Стены — перекрашены. Вместо тёплых бежевых обоев, которые я выбирала сама, — холодный серый цвет. Ковёр, привезённый из Турции, исчез. Вместо моих штор — рулонные жалюзи, белые, пластиковые.
Я стояла на пороге и не могла войти. Это была не моя комната. Это было чужое место, в котором ничего не осталось от меня.
– Кристина! – мой голос был чужим, сиплым. – Где сервант?
Она вышла. В руках — кружка кофе. Спокойная.
– Галина Петровна, он был старый. Дверца не закрывалась, ножка шаталась. Мы его вынесли.
– Куда?
– На мусорку. Вчера вечером.
Я села на стул. Прямо в прихожей, на табуретку. Ноги не держали. Мамин сервант. Резные дверцы. Стеклянная полка, на которой стояли мамины рюмки с золотым ободком. Сервант, который мама выбирала три месяца, копила полгода, везла из Калуги на грузовике. Я помнила, как она гладила его — ладонью по дереву — и говорила: «Галочка, когда я умру, ты его не выбрасывай. Он хороший».
Мама умерла в две тысячи одиннадцатом. Сервант стоял пятнадцать лет после неё. Дверца не закрывалась — да, я подкладывала сложенную бумажку. Ножка шаталась — я подставляла книжку. Мне было всё равно. Это была мамина вещь.
Я вышла во двор. К мусорным бакам. Сервант лежал на боку у контейнера. Стекло разбито. Одна дверца оторвана. Резьба — та самая, которую мама гладила ладонью — в грязи.
Я стояла перед мусоркой в тапках, без куртки, в октябре. Ветер кусал руки. Я не могла его поднять. Он весил килограммов семьдесят. Одной не унести. Позвать некого — Денис на работе, а Кристину я подпускать к нему не хотела.
Я простояла минут пять. Потом вернулась. Пальцы были ледяные, не сгибались.
Кристина сидела на кухне, листала телефон.
– Ну что, видели? – спросила она, не поднимая глаз. – Он уже рассыпается. Выбросили и правильно. Я вам новый комод закажу. С «Озона». Белый, стильный. За восемь тысяч.
Восемь тысяч. Вместо маминого серванта — пластиковый комод с «Озона».
Я подошла к ней. Близко. Она подняла глаза.
– Кристина. Ты выбросила вещь, которая мне дороже всей этой квартиры. Без спроса. В моём доме. Ты содрала мои обои, выкинула мой ковёр, заменила мои шторы. Ты потратила триста восемьдесят тысяч на ремонт, которого я не просила. В квартире, которая мне принадлежит. Ты хоть понимаешь, что ты сделала?
– Я сделала вашу квартиру нормальной! В которой не стыдно жить! Вы должны спасибо сказать, а не кричать на меня!
– Я не кричу. Я говорю тебе — ты не имела права.
– Денис был согласен!
– Денис здесь не хозяин. Хозяйка — я. И я хочу, чтобы всё было возвращено.
Она засмеялась. Коротко, сухо.
– Что возвращено? Обои четырнадцатилетние? Ковёр с катышками? Разваливающийся шкаф?
– Сервант. Мамин сервант. Верни.
– Он на помойке. И он был трухлявый.
Я развернулась и ушла. Потому что если бы осталась ещё на секунду — сказала бы то, что нельзя говорить. Зашла в ванную. Закрыла дверь. Включила воду, чтобы не слышали. И первый раз за много лет у меня задрожали плечи.
Не от слабости. От того, что мой дом перестал быть моим. И я это допустила.
Вечером пришёл Денис. Я позвала его в кухню. Кристина осталась в комнате.
– Денис. Она выбросила бабушкин сервант. Мамин. Ты помнишь его?
– Мам, ну помню. Но он правда был старый.
– Он был мамин. Я просила его не трогать. Я просила вообще ничего не трогать. Вы — оба — сделали всё наоборот.
– Мам, Кристина старалась. Она хотела, чтобы было красиво. Она же для тебя.
– Не для меня. Для себя. Потому что ей стыдно жить в квартире с «бабушкиными обоями». Только это не её квартира, Денис. Это моя.
Он помолчал.
– И что ты хочешь?
– Я хочу, чтобы вы вернули всё как было. Стены, шторы, ковёр. И компенсировали сервант.
– Мам, это нереально. Обои содраны, стены уже подготовлены под покраску. Назад не переклеишь.
– Тогда пусть Кристина сама разбирается. Но в моей квартире — без моего согласия — больше ни одного гвоздя.
Денис кивнул. Молча. Ушёл к жене. Через стену я слышала их голоса — тихие, напряжённые. Кристина что-то говорила быстро, Денис отвечал короткими фразами. Потом тишина.
Я легла. Смотрела на серые стены спальни. Чужие. Пустой угол, где стоял сервант. Белые жалюзи вместо штор.
Но через три дня я увидела: в прихожей снова появились банки с краской. Кристина вызвала Вадима — тайком, пока я ходила в поликлинику.
Я вернулась — Вадим красил стену в прихожей.
– Вадим, я же сказала — работы остановлены.
Он развёл руками:
– Мне Кристина позвонила. Сказала, что вы согласились.
– Я не соглашалась.
Вадим поставил валик. Посмотрел на Кристину, которая стояла в дверях с телефоном.
– Разбирайтесь сами, – сказал он. – Я ухожу. Мне скандалы не нужны.
Ушёл. Банки остались.
Кристина смотрела на меня. Глаза холодные, губы сжаты.
– Галина Петровна. Мы вложили сто двадцать тысяч аванса. Стены ободраны. Линолеум снят. Если не доделать — квартира будет в руинах. Вы этого хотите?
Она была права. Квартира действительно выглядела как после бомбёжки — ободранная, недоделанная, ни туда ни сюда. И я понимала, что Кристина это просчитала. Начать ремонт, чтобы отступать было некуда. Поставить перед фактом. Создать ситуацию, в которой «нет» уже невозможно.
Я посмотрела на стены. На банки. На Кристину.
– Делайте, – сказала я. – Но только прихожую. И только то, что уже начали. Спальню — верните как было.
– Спальню уже не вернуть, Галина Петровна. Там покрашено.
– Тогда перекрасьте в бежевый. И повесьте нормальные шторы.
Кристина пожала плечами:
– Ладно. Как скажете.
Я ушла к себе. Закрыла дверь. И поняла, что проиграла. Она получила ремонт — частично, но получила. И серванта больше нет.
Вечером заказала Полине книжку, выпила чай. Посидела у окна. На улице темнело, фонари зажглись. Тихо. Но тишина была ненастоящая. Как перемирие, в которое никто не верит.
А потом я услышала, как Кристина разговаривает по телефону.
Я не подслушивала. Шла в ванную, а она сидела на кухне с телефоном на громкой связи. Голос подруги — резкий, хохочущий — разносился по коридору.
– Ну и как? Доделали?
– Почти. Старая упёрлась, но мы дожали. Прихожую доделаем, потом за кухню возьмёмся. Постепенно.
– А она что?
– А что она? Куда денется. Главное — ремонт вбухать, чтобы наш вклад был. А потом Дениска на себя перепишет. Мать не откажет. Она же добрая, – Кристина хмыкнула. – Добрая и тупая.
Подруга захохотала.
Я стояла в коридоре. В тапках, в халате. Очки на цепочке качнулись — я, наверное, вздрогнула. Но не от слов. От спокойствия, с которым она их произнесла. «Добрая и тупая». Как характеристику в анкете заполнила.
Я вернулась в спальню. Серые стены. Пустой угол.
Легла. Не спала. Смотрела в потолок — трещинка в углу, единственное, что осталось от моей квартиры.
Утром я дождалась, пока Денис уедет на работу. Кристина ушла в магазин — я видела из окна, как она садится в маршрутку.
Позвонила слесарю. Юрий Палыч, из нашего ЖЭКа, менял мне кран два года назад.
– Юрий Палыч, мне замок поменять. Входная дверь. Сколько?
– Четыре тысячи с работой. Когда?
– Сейчас.
Он пришёл через сорок минут. Поменял замок за полчаса. Два новых ключа. Я положила их в карман халата.
Потом я собрала вещи Кристины. Спокойно, аккуратно, как я тридцать семь лет раскладывала тетради учеников — стопочками, ровно. Её одежду — в два чемодана. Её косметику — в пакет. Её обувь — в коробки. Вещи Дениса — в его спортивную сумку. Выставила всё на лестничную площадку. Рядом положила записку: «Квартира моя. Документы у меня. Ремонт без моего согласия — ваша ответственность. Новый ключ не дам. Ищите жильё».
Кристина вернулась через два часа. Я слышала, как она тыкает ключом в замок. Раз. Два. Три. Потом — стук.
– Галина Петровна! Откройте! Это что такое?!
Я сидела на кухне. Чай. Тишина.
– Галина Петровна!
Стук. Громче.
– Вы с ума сошли! Это незаконно! Я полицию вызову!
Я подошла к двери. Не открыла. Сказала через неё:
– Вызывай. Квартира оформлена на меня. Ты здесь не прописана. Твои вещи в коридоре. Ничего твоего я не испортила — в отличие от тебя.
Пауза. Потом — тихо, сквозь зубы:
– Вы за это ответите.
Шаги. Каблуки по лестнице. Хлопнула подъездная дверь.
Я вернулась на кухню. Допила чай. Руки не дрожали. Сердце стучало ровно — и это меня удивило. Я думала, будет страшно. Но нет. Было тихо. По-настоящему тихо, как бывает, когда из комнаты наконец выносят сломанный, гудящий холодильник, к которому привыкли настолько, что забыли, как звучит тишина.
Денис позвонил через час. Голос тихий, растерянный.
– Мам, ты правда замки поменяла?
– Правда.
– Мам, ну это же перебор. Мы же семья.
– Семья не ломает чужой дом без спроса, Денис. И не выбрасывает бабушкин сервант. И не планирует переписать квартиру на себя.
Тишина. Долгая.
– Какую квартиру переписать?
– Я слышала разговор Кристины с подругой. «Дениска на себя перепишет, а старая никуда не денется». Это цитата.
Он молчал. Я слышала его дыхание.
– Мам, я ничего не знал про это.
– Может быть. Но ты знал про ремонт. Ты знал, что я отказала. И ты промолчал, когда она начала без меня.
– Я думал — сюрприз.
– Сюрприз — это торт. А не ободранные стены и выброшенная память.
Он не ответил. Повесил трубку.
Я стояла у окна. Октябрь. Деревья жёлтые, почти голые. Скамейка во дворе мокрая. Никого.
Достала из шкафа мамину фотографию. Маленькую, чёрно-белую, с загнутыми краями. Мама стоит у серванта. Улыбается. Ладонь на дверце.
Поставила фотографию на подоконник. Там, где раньше стоял сервант, теперь пустой угол. А мама — на подоконнике. Хоть так.
Вечером зашла соседка Нина Аркадьевна — за солью, как всегда, но на самом деле за новостями.
– Галина, правда, что ты детей выгнала?
– Правда.
– Из-за ремонта?
– Из-за того, что в моём доме стали хозяйничать без меня.
Нина покачала головой:
– Смелая ты. Я бы не смогла. Всё-таки сын. Родная кровь.
Я не ответила. Дала ей соль. Закрыла дверь.
Родная кровь. Да. Но родная кровь четыре года жила в моей квартире бесплатно. Родная кровь позволила жене выбросить бабушкин сервант. И промолчала, когда я сказала «нет».
Прошло шесть недель. Денис и Кристина сняли однушку на окраине. Двадцать тысяч в месяц. Денис звонит по воскресеньям. Говорим три минуты — «как дела», «нормально», «ну ладно». Кристина не звонит. Ни разу.
Ремонт остался. Прихожая — серая плитка, крашеные стены. Спальня — серые стены, белые жалюзи. Чужие. Как номер в гостинице, в которую я не заселялась. Я купила бежевые шторы в «Ленте» за тысячу двести и повесила сама. Жалюзи сняла. Стало чуть теплее.
Сервант не вернуть. Я ездила к мусорке на следующий день — его уже увезли. Мамины рюмки с золотым ободком я нашла в коробке в кладовке — Кристина их не выбросила, только сервант. Шесть рюмок. Целые. Стоят теперь на кухонной полке, в ряд.
Вера — Кристинина подруга — прислала мне сообщение: «Вы поступили жестоко. Кристина плачет каждый день». Я не ответила.
Денис в прошлое воскресенье сказал: «Мам, может, поговорим нормально?» Я сказала: «Давай. Когда будешь готов — приходи. Один».
Он пока не пришёл.
Квартира тихая. Пустая. Трещинка на потолке. Мамина фотография на подоконнике. Шесть рюмок на полке.
Выгнать сына с невесткой из-за ремонта — это перебор? Или когда в твоей квартире хозяйничают без спроса — это уже не ремонт, а захват?
***
Вам будет интересно: