Август пришел в Березовку рано, врасплох, накрыл деревню теплыми, густыми сумерками и таким звездным небом, что, казалось, до светил можно дотянуться рукой. Аня сидела на подоконнике раскрытого окна, обхватив колени руками, и смотрела в эту бесконечность. За ее спиной, в горнице, ворочался на жесткой лавке Иван. Вернулся он сегодня вечером — шумный, пахнущий самогоном и вольницей, но не пьяный. Просто разгоряченный встречей с друзьями, с жизнью, которая наконец-то снова была мирной. Попросился переночевать. Как откажешь жениху, которого ждала четыре долгих военных года?
Она постелила ему в горнице, подальше от своей кровати. Сказала, что на лавке полезнее для спины, после ранений. Иван хмыкнул, но спорить не стал. И так всё было ясно.
Аня снова уставилась на звезды. Где-то там, в райцентре, на вокзале, сейчас сидит Коля. Ждет утренний поезд до Москвы. Ждет, надеется, что она придет. Тетка Глафира передала его слова: «Буду ждать до последнего». Он не верит, что она выберет Ваню. А она и сама не верила в то, что выбор возможен.
Четыре года. Целая вечность. Она существовала надеждой. Письма, которые приходили на имя Ивана, но были наполнены чужими мыслями и чувствами, стали для нее кислородом. Она просыпалась с мыслью о них и засыпала, перечитывая строки перед сном. Она советовалась с этими исписанными листками, плакала над ними, смеялась. И все это время рядом, в ее сердце, был не Ваня, а тот, кто их писал — Коля, незнакомый московский художник, знавший ее душу лучше, чем она сама.
А Ваня... Ваня был героем, солдатом. Он воевал, проливал кровь, валялся в госпиталях. Но за четыре года от него не пришло ни одного письма, от которого бы дрогнуло сердце.
— Не спится? — Голос Ивана разорвал тишину неожиданно.
Аня обернулась. Он стоял на пороге, взлохмаченный, в нижней рубахе, босой.
— Иди сюда, — позвала она тихо.
Иван подошел, грузно опустился на подоконник рядом. Они помолчали, глядя на звезды.
— Красотища-то какая, — выдохнул он наконец. — Я там, в окопах, часто это небо вспоминал. И речку нашу. Помнишь, как я тебя плавать учил? Дрожала, как осиновый лист, а лезла в воду.
— Помню, — Аня едва заметно улыбнулась. — Ты специально на глубину тащил, чтобы я за тебя уцепилась.
— Ага, — хмыкнул Иван. — Другого способа к тебе прикоснуться не было. Ты тогда недотрогой была. Мать тебя надоумила: «Ивана, — говорит, — опасайся, он парень рисковый».
— Она не со зла, — вздохнула Аня. — Берегла меня.
— Понимаю, — кивнул Иван. — Я и сам тебя берёг. Только иначе. Боялся, что не дождешься. Найдешь кого получше, пока я там, на передовой.
Аня повернулась к нему. В темноте лицо его было смутным, но глаза блестели, отражая звездный свет.
— Я ждала, Ваня. Честно.
— Знаю, — его голос дрогнул. — Только не меня. Свои грезы ждала.
Аня промолчала. Горькая правда повисла в воздухе.
Иван потер лицо ладонями, будто пытаясь согнать наваждение.
— Я всё думаю... Если бы я сам писал. Не надеялся на Кольку, не ленился. Коряво, по-мужски, но от себя... Может, всё иначе сложилось бы?
— Может быть, — честно ответила Аня. — А может, и нет. Ты не умеешь, Ваня, в самую глубину заглядывать. Ты — как ветер. Вольный, легкий. А я, видно, не такая легкая. Мне нужно, чтобы в душу зашли.
Иван долго молчал, переваривая.
— А Колька твой... зашел?
— Зашел, — прошептала Аня. — Сам того не ведая. В каждой строчке. В каждом рисунке. Он увидел меня настоящую.
— И что теперь? — Иван подался вперед, голос его охрип. — Уедешь?
Аня закрыла глаза. Звезды плыли перед внутренним взором, холодные и далекие.
— Если уеду — тебя предам. Если останусь — предам себя. Ты знаешь, как жить с предательством самого себя?
Иван вскочил, заметался по горнице.
— А если я изменюсь? Научусь? Если буду говорить тебе нужные слова? Рисовать начну? Найму учителя!
Аня покачала головой, глядя на него с бесконечной нежностью.
— Не надо, Ваня. Не ломай себя. Ты такой, какой есть. За это тебя и любили. За твою силу, за твою простоту, за то, что рядом с тобой дышится легко и свободно. Если ты сломаешь себя, я разлюблю и того, кто останется на руинах.
Иван замер, уставившись на неё.
— А сейчас? Сейчас любишь?
В тишине было слышно, как скребется мышь за печкой.
— Не знаю, — выдохнула Аня. — Четыре года я любила не тебя. Я любила того, кто писал. Я только сегодня поняла, что это — не ты.
Кулаки Ивана сжались, он резко отвернулся к окну. Плечи его вздрагивали. Аня встала, подошла, осторожно коснулась его спины.
— Прости меня, Вань. Я не хотела делать больно. Я думала, ты вернешься — и всё станет по-прежнему. А прежнего уже нет. Я стала другой.
Иван круто развернулся, схватил ее за плечи.
— А если он тебя не примет? У них там, в Москве, таких — пруд пруди. Городских, ученых. А ты? Девчонка из деревни, читать-писать только и умеешь. Что ты ему дашь?
Аня не отвела взгляда. Посмотрела прямо, в самую глубину его зрачков.
— Я дам ему душу, Ваня. Ту самую, которую он два года открывал в письмах. Которую ты так и не узнал. Если ему это не нужно — значит, не судьба. Но я хотя бы попробую.
Иван отпустил её, отступил на шаг. Слезы блестели на его глазах в слабом свете звезд.
— Значит, едешь?
— Еду, — выдохнула Аня, и это слово вырвалось легко, будто всё это время ждало своего часа.
Иван кивнул, смахнул слезу рукавом.
— Когда?
— На рассвете. Пешком до райцентра.
— Успеешь, — глухо сказал он. — Я лошадь у кума возьму. Довезу. К рассвету будем на месте.
Аня изумленно смотрела на него.
— Ты? Ваня...
— Что я? — криво усмехнулся он. — Люблю я тебя, Анька. Дурак, слов не находил. А если ты с ним счастливее будешь... Иди. Я не держу. Только...
Он запнулся.
— Только что?
— Если обидит, если не оценит... Знай. Я здесь. Я всегда рядом. Вернешься — приму. Слова не скажу.
Аня шагнула к нему, обняла сама, прильнула к его груди.
— Золотой ты человек, Ваня. Дурак золотой.
— Знаю, — усмехнулся он, гладя её по голове. — Мне все бабы это говорили. Но золотым дураком ты первая назвала.
Они стояли, обнявшись, под угасающим звездным пологом. А на востоке уже занималась светлая полоска зари.
— Пора, — отстранился Иван. — Собирайся.
Сборы были недолгими. Письма, рисунки, смена белья, краюха хлеба да материн платок. Через полчаса Иван уже запрягал лошадь. Аня вышла на крыльцо, окинула взглядом избу, заперла дверь, ключ спрятала под порог.
— Садись, — кивнул он на телегу.
Она села, прижимая к себе узелок. Иван тронул вожжи. Лошадь вынесла их со двора на тихую утреннюю улицу. Березовка просыпалась: пели петухи, мычали коровы, бабы шли к колодцу. Аня смотрела на всё это с щемящей нежностью.
— Не жалей, — не оборачиваясь, сказал Иван. — Едешь — значит, так надо.
Они миновали околицу, въехали в рощу. Берёзы в утреннем тумане стояли тихие, росные, будто сошедшие с Колиных рисунков. Аня закрыла глаза, представляя встречу.
В райцентр въехали с первыми лучами солнца. Иван остановил телегу у вокзала.
— Вон он, — кивнул он на скамейку.
Коля сидел, ссутулившись, сжимая вещмешок. Глаза его были закрыты.
— Иди, — тихо подтолкнул Иван. — Чего застыла?
Аня шагнула, потом обернулась.
— Ваня... Спасибо тебе.
Он только махнул рукой и зашагал к лошади, пряча глаза. Аня подошла к скамейке, остановилась.
— Коля, — позвала едва слышно.
Он вздрогнул, открыл глаза. Смотрел непонимающе.
— Аня? — голос сел от волнения. — Ты... ты пришла?
— Пришла, — улыбнулась она. — Если не прогонишь.
Коля вскочил, уронив мешок, схватил её руки, сжал до боли.
— Прогнать? Да я... я думал, всё... Просидел всю ночь, на поезда смотрел...
— А я пришла, — повторила Аня, и слёзы счастья потекли по щекам. — Потому что дура. Потому что люблю. Потому что два года ждала тебя, сама не зная.
Коля прижал её к себе, здоровой рукой, осторожно, будто драгоценность.
— Анечка... Я тебе всю жизнь теперь рисовать буду. Письма писать. Хочешь?
— Хочу, — выдохнула она в его гимнастерку.
Паровоз дал гудок. Они подхватили вещи и побежали к поезду. Аня обернулась: там, где стояла телега, клубилась только пыль.
Двое суток до Москвы пролетели как один миг. Они сидели в общем вагоне, прижавшись друг к другу, и смотрели в окно на проплывающие леса, пепелища и свежие могилы у насыпей. Коля боялся уснуть, чтобы не проснуться и не понять, что это сон. Он держал её за руку, и даже во сне не разжимал пальцев.
На Казанском вокзале Аню оглушил шум, гам, толчея. Пахло дымом, махоркой, городом. Она растерянно озиралась, прижимая узелок. Коля уверенно вел её сквозь толпу.
Строгановское училище встретило их облупившейся штукатуркой. Вахтерша тетя Паша всплеснула руками, узнав Колю, и, окинув Аню цепким взглядом, пропустила их.
Мастерская оказалась нетронутой. Та же пыль, те же мольберты, топчан с тощим одеялом и ржавая буржуйка.
— Ничего не тронули, — изумился Коля. — Это теперь наш дом, Аня.
Она огляделась. Страшно, холодно, пусто. Но рядом — он. И это было главным.
Первые месяцы были трудными. Аня устроилась уборщицей в училище, потом перешла в столовую мыть посуду. Коля восстанавливал документы и разрабатывал раненую руку. По вечерам они сидели при керосинке, и он показывал ей свои довоенные работы. Она узнавала ту самую руку, что рисовала васильки, и сердце замирало от счастья.
Как-то в конце лета, вернувшись со смены, Аня застала Колю сидящим на полу среди разбросанных писем — её ответов Ивану.
— Ты чего? — испугалась она.
Коля поднял на неё глаза, полные слез.
— Читаю. Слова, которые ты мне писала. Они меня в окопах спасали, Аня. Ты даже не представляешь.
Она села рядом, обняла его. Они плакали вместе — от боли, от счастья, от всего, что пережили.
А через неделю пришло письмо из Березовки от тетки Глафиры. Старушка писала, что Иван заходил, справлялся. Не пьет, работает в кузнице. «Ты его прости, Аннушка, если сможешь. Любит он тебя по-своему, дурацки, но любит».
Аня показала письмо Коле. Он прочитал и сказал твердо:
— Напиши ему. Поблагодари. За то, что отпустил.
Она написала коротко, от души. И через месяц пришел ответ — корявым почерком Ивана. «Ты не извиняйся, всё правильно. Вы с Колей счастливы — и ладно. Я, может, тоже счастье найду. Спасибо, что была в моей жизни».
Аня плакала над этими строчками, а Коля обнимал её и шептал: «Всё будет хорошо».
Год пролетел незаметно. Москва встречала сорок шестой холодной весной. Коля восстановился, рука почти зажила. Он рисовал жадно, будто наверстывая упущенное. Аня получила повышение — стала помощником заведующей столовой. Они смогли купить Коле новые кисти, а Ане — теплые ботинки.
Она полюбила Москву. Полюбила её рассветы над Кремлем, шум лип в скверах, тихое течение Москвы-реки. Коля водил её по Третьяковке, по Александровскому саду, по арбатским переулкам. Она узнавала в нем того самого человека из писем, который умел останавливать мгновения.
Поженились они в августе, без пышных торжеств. Расписались в загсе, посидели в мастерской с тетей Пашей и парой Колиных друзей. Аня сшила себе простое ситцевое платье. А вечером Коля усадил её на табурет и написал портрет. С холста на неё смотрела счастливая, светлая женщина.
— Я такой тебя вижу, — сказал он тихо.
А потом, в октябре, пришло письмо, перевернувшее всё. Иван писал, что мать его умерла, он остался один, и плохо ему так, что хоть в петлю лезь. «Приезжай, ради бога, Аня. Помоги».
Коля, увидев её лицо, прочитал письмо и сказал без колебаний:
— Поезжай.
— Но как же ты? Мы только...
— Я с тобой, — перебил он. — Мы поедем вместе. Это наш долг, Аня. Он нас спас.
Через три дня они тряслись в поезде обратно в Березовку. Аня сжимала узелок с гостинцами, Коля вез бумагу и карандаши — думал Ивана рисовать, отвлечь.
Березовка встретила тишиной. Дом Ивана выглядел запущенным — забор покосился, крыльцо просело. На пороге появился он сам — осунувшийся, обросший, с потухшим взглядом. Увидев их двоих, он не поверил глазам.
— Вы... вы оба?
— Мы, Ваня, — сказала Аня. — Ты же позвал.
Иван шагнул, остановился, глядя на Колю. Тот протянул руку.
— Прощать нечего, Ваня. Ты нам жизнь спас. Теперь наш черед.
Иван схватил его руку, потом вдруг обнял, зарыдал в голос. Аня стояла и плакала, глядя на них.
За неделю они привели дом в порядок. Аня мыла, Коля чинил, Иван ходил в кузницу. А по вечерам сидели втроем, пили чай, разговаривали. И однажды Иван повел их на Быстрянку — показать место, где любил бывать. Коля ахнул от красоты и принялся рисовать.
А вечером, глядя на закат, Иван вдруг сказал:
— А может, мне тоже в Москву податься? Выучиться на кузнеца по высшему разряду? Как думаете?
Аня с Колей переглянулись.
— Поезжай, — сказал Коля. — Поможем.
Иван впервые за долгое время улыбнулся.
Поезд на Москву мерно покачивался. Аня сидела у окна, прижавшись к Коле. Где-то там, в хвосте состава, ехал Иван — поступать в ремесленное училище.
— Не жалеешь? — тихо спросил Коля.
— О чем? — удивилась она.
— Что мы теперь втроем... непонятно как.
Аня подняла на него глаза.
— Я тебя люблю. Ты мой муж. А Иван... Он нам как брат. Разве брата жалеют?
Коля поцеловал её в висок.
Москва встретила холодным ветром. Они помогли Ивану устроиться в общежитие. Первое время он тосковал, злился, хотел всё бросить. Но Аня с Колей приезжали каждое воскресенье, поддерживали.
А в декабре пришла телеграмма: Иван встретил девушку, Катю, эвакуированную из блокадного Ленинграда. Свадьба намечалась на май.
На майские они поехали в Березовку. Катя оказалась худенькой, большеглазой, тихой. Аня сразу поняла: это его судьба. Та, кто полюбит его просто и навсегда.
Свадьба была шумной, деревенской, с гармонью до утра. Аня с Колей сидели рядом, держались за руки и смотрели на счастливого Ивана.
— Знаешь, — шепнула Аня, — я ведь тоже счастлива. Рядом с тобой.
Коля поцеловал её.
Прошло два года. Коля с отличием окончил училище, его работы отмечали на выставках. Аня заведовала столовой. Они сняли комнату на Таганке. Иван с Катей жили в Березовке, растили двойняшек — Ваню и Аню. Переписывались часто. Письма Ивана теперь дышали радостью.
В одно из воскресений они снова приехали в гости. Сидели на берегу Быстрянки, смотрели на закат. Иван с Катей обнимались неподалеку, дети бегали по траве.
— Жизнь — как река, — задумчиво сказал Коля. — Петляет, а потом выпрямляется.
— И к морю приходит, — добавила Аня.
Она закрыла глаза. Перед ней проплывали картины прошлого: письма при керосинке, Иван, уходящий на фронт, Коля на вокзале с перевязанной рукой. Всё это стало частью её судьбы.
— О чем думаешь? — спросил Коля.
— О письмах. О тех, что ты писал. Я их храню в шкатулке.
— Я знаю, — улыбнулся он. — Иногда открываю, перечитываю. Как я мог так написать, почти не зная тебя?
— Душу знал, — ответила Аня. — А это главное.
Вечер опускался на реку. Где-то пел соловей. Аня смотрела на воду, уносящуюся вдаль, к новой жизни. Тени прошлого остались позади. Впереди был только свет.
— Коль, — сказала она вдруг. — А давай я тебе письмо напишу. Настоящее. Как тогда, только теперь — зная, что ты прочтешь.
Коля повернулся, заглянул в её глаза, в которых отражалось закатное небо.
— Напиши, — тихо ответил он. — Я буду ждать. Всю жизнь.
Аня улыбнулась и перевела взгляд на реку, уносящую воды к морю, к будущему, которое ждало их за поворотом. Светлое, долгое, счастливое. Их общее будущее.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: