– Мамочки, добрый день! Хочу поделиться наболевшим, – сообщение от Галины Петровны упало в родительский чат второго «Б» в четверг, в три часа дня. Я была на работе. Телефон лежал в сумке. Я не видела.
Но видели тридцать два человека. Все родители класса, в котором учился мой сын Кирилл.
Галина Петровна – моя свекровь. Мать моего мужа Андрея. Шестьдесят три года. Бывший завуч школы – не этой, другой, в Подольске. На пенсии восьмой год, но привычка «руководить воспитательным процессом» никуда не делась.
Она писала: «Уважаемые родители! Мой внук Кирилл Новиков приходит в школу в мятой рубашке. Вчера я забирала его после продлёнки – форма грязная, сменка порвана, в портфеле бардак. Тетради без обложек. Я как бабушка и как педагог с тридцатилетним стажем считаю своим долгом сказать: мать ребёнка не справляется. Невестка работает допоздна, ребёнком не занимается. Утром Кирилла собирает кое-как – лишь бы спихнуть. Я не хочу никого обижать, но не могу молчать, когда страдает ребёнок. Может, среди вас есть мамы, которые подскажут ей – не стыдно ли отправлять сына в таком виде?»
Тридцать два человека прочитали это. Тридцать два родителя из класса моего сына. Люди, с которыми я здороваюсь на собраниях, стою в очереди на утренник, обсуждаю учебники и экскурсии.
Я увидела сообщение в шесть вечера. Когда вышла с работы, села в машину и достала телефон. Двадцать семь новых сообщений в чате. Открыла.
Прочитала.
Телефон чуть не выпал. Пальцы стали ватными, будто я их отсидела.
Перечитала. Слово за словом. «Мать не справляется». «Ребёнком не занимается». «Не стыдно ли». «Как педагог с тридцатилетним стажем».
Я сидела в машине на парковке. Двигатель не заводила. Смотрела на экран. Буквы плыли. Не от слёз – от злости. Сухой, белой, звенящей.
Под сообщением Галины Петровны было двадцать шесть ответов. Я пролистала.
Мама Вани Симонова: «Галина Петровна, может, не стоит такое в общий чат? Это семейное».
Мама Даши Козловой: «Ну, бывает, дети пачкаются, это же второй класс».
Мама Серёжи Макарова: «Я видела Кирилла вчера, нормальный мальчик, чистый. Может, к вечеру испачкался?»
Но были и другие.
Мама Полины Рощиной: «А мне кажется, Галина Петровна права. Если бабушка говорит – значит, есть проблема. Бабушки зря не скажут».
Мама Артёма Басова: «Я тоже замечала, что Кирилл иногда неаккуратный. Не хочу никого обвинять, но раз уж подняли тему».
Три лайка под сообщением свекрови. Три сердечка под комментарием мамы Рощиной.
Тридцать два человека. Мой сын. Мятая рубашка. «Мать не справляется».
Я позвонила Андрею.
– Ты видел чат?
– Какой чат?
– Родительский. Второй «Б».
Пауза.
– Нет. А что там?
– Твоя мама написала, что я плохая мать. При всех родителях класса.
Долгая пауза.
– Я перезвоню, – сказал он.
Он перезвонил через десять минут. Голос глухой.
– Я поговорил с ней. Она говорит, что написала «из любви к внуку» и «ничего обидного».
Из любви. Ничего обидного. «Мать не справляется» – это ничего обидного. При тридцати двух людях.
– Лен, – Андрей помолчал. – Не раздувай, ладно? Она пожилой человек. Погорячилась.
Погорячилась. Три года она горячилась. Три года – каждую неделю. Я считала. Не дни – случаи.
Когда Кирюше было пять, Галина Петровна пришла к нам и увидела, что он ест куриные наггетсы. Покупные, из морозилки. Я готовила ужин, наггетсы – перекус, чтобы он дождался. Она сказала: «В моё время детям давали нормальную еду. Творог, каша, суп. А это – отрава. Но тебе, конечно, проще из пакета».
Когда Кирюше было шесть, я отдала его в секцию плавания. Галина Петровна позвонила: «Зачем мальчику плавание? Надо на шахматы. Плавание – это для тех, кому нечем заняться. Ты что, не можешь нормальный кружок выбрать?»
Когда Кирюше было семь, он пошёл в первый класс. Я купила ему портфель – синий, с машинками. Кирилл выбирал сам. Галина Петровна приехала, посмотрела: «Дешёвый. Спина будет кривая. Но тебе виднее, конечно. Ты же мать».
«Ты же мать» – её любимое. Как печать. Как приговор. Ты же мать – а значит, виновата.
Три года. Наггетсы, плавание, портфель, куртка не та, ботинки не те, стрижка не та, зубы не чистит, ногти не стрижены, спать ложится поздно, мультики не те. Каждую неделю – минимум одно замечание. Иногда два. Иногда три.
Я считала однажды. За ноябрь – девять замечаний. Девять раз за месяц мне сказали, что я плохая мать. Устно, по телефону, в переписке. Но всегда – мне. Один на один. Между нами.
А теперь – в родительский чат. При всех. «Мать не справляется».
Знаете, что самое обидное? Мятая рубашка. Из-за которой всё началось. Я знаю, почему она была мятая. Во вторник вечером у меня сломалась стиральная машина. Прямо посреди цикла. Бак полный, дверца заблокирована, вода внутри. Я три часа боролась – сливала воду тазиками, отжимала руками, развешивала. Рубашку повесила мокрую. Утром она высохла, но мятая – утюг не успела, потому что в шесть тридцать надо было отвезти Кирилла к семи сорока, а до школы сорок минут, а мне на работу к девяти, а пробки.
Одна мятая рубашка. Один раз. И – «мать не справляется».
Я сидела в машине и смотрела на экран. Чат шёл дальше. Мама Козловой написала: «Давайте не будем обсуждать семейные дела в чате». Мама Рощиной ответила: «А что такого? Бабушка переживает. Ей виднее». Мама Симонова: «Виднее не бабушке, а маме. Давайте закроем тему».
Тему не закрыли. Ещё три сообщения. Кто-то поставил смайлик. Кто-то отправил стикер с пожиманием плечами.
Мой сын. Мятая рубашка. Тридцать два человека. И завтра – утро, школа. Я приведу Кирилла, и мамы у входа будут смотреть на его рубашку. Чистая? Мятая? Обложки на тетрадях? Сменка целая? Все будут смотреть.
Горло перехватило. Я закрыла глаза. Прижала ладони к рулю. Руль был холодный. Май, а руль ледяной – или руки горячие.
Потом открыла глаза. И сделала то, чего не делала три года.
Открыла переписку с Галиной Петровной. Личную. Ту, в которой она писала мне одной – без свидетелей.
Пролистала. Три года. Сотни сообщений.
Нашла одно. От февраля. Три месяца назад. Галина Петровна прислала мне фотографию Кирилла – она забирала его из школы в тот день, водила в парк. На фото – Кирюша в куртке нараспашку, шапка в руке, варежка одна. Под фото – текст от Галины Петровны: «Лена, посмотри, в каком виде я его забрала. Куртка расстёгнута, шапку снял, варежку потерял. Это потому что утром ты его не контролируешь. Мать должна проверять, как ребёнок одет. А ты спихнула и побежала на работу».
А под этим сообщением – моё ответное. Спокойное, вежливое. Я тогда не стала ругаться. Я написала: «Галина Петровна, я собрала его утром полностью. Куртку застегнула. Шапку надела. Варежки обе положила в карманы. До школы сорок минут. В школе он разделся. После школы вы его забирали – прошло шесть часов. За шесть часов любой ребёнок расстегнёт куртку и потеряет варежку. Это нормально. Ему семь лет».
А под моим ответом – её ответ. Вот этот. Ради которого я и листала.
«Ну конечно, у тебя на всё отговорки. Любая нормальная мать следит за ребёнком так, чтобы он не расстёгивался и не терял вещи. Но откуда тебе знать – ты же росла без матери, тебя воспитывала бабка. Яблоко от яблони».
Ты росла без матери. Тебя воспитывала бабка. Яблоко от яблони.
Моя мама умерла, когда мне было одиннадцать. Рак. Папа не справился – запил. Меня растила бабушка. Баба Шура. Восемь лет – с одиннадцати до девятнадцати, пока я не поступила в институт. Баба Шура делала для меня всё. Готовила, стирала, ходила на собрания, учила уроки. Умерла, когда мне было двадцать два. Я не успела ей ничего дать. Ничего вернуть.
И Галина Петровна это знала. Я рассказала Андрею, Андрей рассказал ей. И она использовала это. Против меня. В переписке, один на один. «Росла без матери. Яблоко от яблони».
Это сообщение я никому не показывала. Три месяца носила в себе. Как осколок. Мелкий, глубокий, не видно снаружи, но при каждом вдохе – саднит.
Я сидела в машине и смотрела на скриншот. Пальцы не дрожали. Наоборот – стали очень спокойными. Как перед чем-то, что уже решено.
Я сделала скриншот. Полный экран. Видно имя отправителя – «Галина Петровна Новикова». Видно текст. Видно дату. Всё.
Открыла родительский чат.
Написала: «Добрый вечер. Галина Петровна, вы написали, что я не справляюсь. Что мне стыдно за мятую рубашку. Что я плохая мать. Хочу, чтобы все родители увидели, что вы пишете мне лично, когда нас никто не видит».
И прикрепила скриншот.
«Ты росла без матери. Тебя воспитывала бабка. Яблоко от яблони».
Отправила.
Положила телефон на колени. Завела машину. Выехала с парковки.
Дома Кирилл делал уроки. Андрей сидел на кухне. Я зашла, поставила чайник. Руки делали привычное – чашка, сахар, ложка. Голова была пустая, лёгкая. Как после долгого-долгого выдоха.
Телефон зазвонил через сорок минут. Андрей.
Нет, не Андрей. Он сидел напротив. Телефон. Чат. Восемнадцать новых сообщений.
Мама Симонова: «Господи. Это она написала? Про мать?»
Мама Козловой: «Я в шоке».
Мама Серёжи Макарова: «Галина Петровна, это правда ваши слова?»
Тишина от Галины Петровны. Ни ответа, ни оправдания. Молчание.
Мама Рощиной – та самая, которая писала «бабушки зря не скажут» – тоже молчала. Ни лайка. Ни сердечка. Ни «бабушке виднее».
Мама Артёма Басова: «Лена, прости. Я не должна была писать то, что написала раньше. Не разобравшись».
Андрей смотрел в свой телефон. Читал чат. Лицо каменное.
– Ты выложила переписку, – сказал он.
– Да.
– При всех.
– Она первая – при всех.
Он молчал. Долго. Потом встал, вышел на балкон. Я слышала, как он набирает номер. Голос тихий, но слова разобрала.
– Мам, зачем ты это написала? Про её мать? Ты вообще понимаешь, что ты написала?
Я не слышала, что ответила Галина Петровна. Но Андрей говорил ещё пять минут. Без крика. Но так, как никогда раньше.
Он вернулся. Сел.
– Она говорит, ты всё вырвала из контекста.
– Контекст – что мой сын расстегнул куртку. И она написала, что я росла без матери и яблоко от яблони. Какой тут контекст, Андрей?
Он потёр лицо. Кивнул.
Вечером я уложила Кирилла. Почитала ему перед сном. Он заснул, обняв мою руку. Тёплая ладошка, пальцы маленькие, ногти подстрижены – я стригла в воскресенье, каждую неделю. Рубашка на завтра висела на стуле. Выглаженная. Машину починили в среду – сантехник Андрей вызвал, починили за час.
Кирюша спал. Сопел ровно. Мятая рубашка, немятая рубашка – ему всё равно. Ему семь. Ему важно, что мама рядом. Что мама читает перед сном. Что мама обнимает.
Прошло два месяца. Галина Петровна вышла из родительского чата на следующий день. Молча. Без объяснений. Просто исчезла.
Мне она не звонит. Не пишет. Андрею звонит – раз в неделю. Коротко. Про Кирилла не спрашивает. Как будто его нет.
На последнем школьном собрании мама Симонова подсела ко мне, тронула за руку.
– Лен, ты как?
– Нормально.
– Ты не жалеешь? Ну, что выложила?
Я подумала.
– Не знаю.
И это правда. Я не знаю.
Одна подруга сказала: «Правильно. Она тебя при всех – ты её при всех. Зеркально. Справедливо».
Другая покачала головой: «Лен, это же свекровь. Мать мужа. Ты её перед тридцатью двумя людьми раздела. Она пожилой человек. Можно было один на один. Или через Андрея. А ты – скриншот. В чат. Это жёстко».
Андрей до сих пор молчит на эту тему. Не обвиняет. Не поддерживает. Молчит. Ездит к матери по субботам один. Возвращается тихий. Я не спрашиваю.
Кирилл ходит в школу в чистой рубашке. В выглаженной. Каждый день. Как и ходил. Кроме того вторника, когда сломалась машинка. Одного вторника за три года.
А баба Шура – если бы она была жива – наверное, сказала бы: «Лен, не связывайся. Пусть говорит». Она всегда так говорила. Не связывайся.
Но бабы Шуры нет. И заступиться за неё – некому. Кроме меня.
«Росла без матери. Яблоко от яблони». Тридцать два человека прочитали эти слова. И тридцать два человека поняли, кто на самом деле не справляется. Не с ребёнком. С собой.
Перегнула я тогда со скриншотом? Или правильно сделала? А вы бы как поступили – промолчали бы или ответили?
***
Это интересно: