Лёшка принёс рисунок в пятницу. Я стояла у плиты, жарила котлеты. Он вбежал, бросил рюкзак в коридоре и закричал: «Мам, смотри, нам пятёрку поставили! Семейное дерево!»
Я вытерла руки о полотенце и взяла лист. Обычный рисунок первоклассника — дерево с ветками, на ветках кружочки с именами. Наверху «бабушка Люда» и «бабушка Галя». Пониже — «мама Наташа» и «папа Артём». Внизу — «я Лёша».
И рядом с папой — ещё одна ветка. «Тётя Света». А от неё вниз — «Мила». И маленький домик сбоку, подписанный корявыми буквами: «Самара».
Мы живём в Казани. Артём ездит в командировки в Самару два раза в месяц. Девять лет мы женаты. Два раза в месяц по четыре-пять дней. Я считала потом, ночью, когда не могла заснуть — это восемь-десять дней каждый месяц. Сто дней в году. Сто дней он где-то. С кем-то.
Я стояла с этим рисунком и котлеты горели. Чёрный дым шёл от сковородки, а я смотрела на кружочек с надписью «Мила» и не могла сдвинуться с места.
– Мам, у тебя котлеты! – Лёшка потянул меня за рукав.
Я выключила плиту. Руки сделали это сами, потому что голова уже не работала.
– Лёш, – сказала я, и голос был чужой, не мой, – а кто такая тётя Света?
Он посмотрел на меня, как смотрят дети, когда взрослые спрашивают очевидное.
– Ну тётя Света. Папина. Мы же к ней ездили. Помнишь, папа брал меня в Самару? Там тётя Света и Мила. Мила маленькая, ей четыре. Она смешная. У них квартира с балконом и кошка рыжая.
Я помнила. Артём дважды за последний год брал Лёшку с собой «в командировку». Говорил — покажу сыну, чем папа занимается. Я радовалась. Думала, как хорошо, что он проводит время с ребёнком.
– А папа сказал, что тётя Света — кто?
– Ну, – Лёша задумался. – Папа сказал, что она его друг. Но они целовались. Я видел. И Мила зовёт его «папа». Вот я и нарисовал.
Он говорил это легко. Для него это был просто рисунок. Просто пятёрка. Он не понимал, что только что разрушил всё, на чём я стояла девять лет.
Я убрала рисунок в ящик стола. Накормила Лёшу оставшимися котлетами — те, что не сгорели. Проверила домашку. Уложила спать. Прочитала сказку. Всё как обычно.
А потом села на кухне и открыла его телефонный счёт. Мы на семейном тарифе — я вижу все номера. Один номер с кодом Самары повторялся каждый день. Каждый. Не два раза в месяц — каждый день. Утром, днём, вечером. Иногда по четыре-пять звонков. Я пролистала три месяца — ни одного дня без этого номера.
Потом открыла его облачное хранилище. Мы делили семейную подписку. Я никогда не лазила в его фотографии. А тут полезла. И нашла.
Альбом «Самара». Двести тринадцать фотографий. Артём и женщина — темноволосая, лет тридцати, красивая. Артём и девочка — русая, с его глазами, с его подбородком. Артём за столом в незнакомой квартире. Артём с этой девочкой на коленях возле новогодней ёлки. Дата — декабрь прошлого года. Он сказал тогда, что задержится в командировке на праздники. Я встречала Новый год с Лёшей вдвоём, открывала шампанское одна и загадывала, чтобы муж поменьше мотался по работе.
Двести тринадцать фотографий. Самой ранней — четыре года. Девочке на первом снимке — несколько месяцев. Маленький свёрток в голубом одеяле, и мой муж держит его на руках. Моё одеяло было жёлтым. Лёшино. Голубое — для неё.
Я просидела до трёх ночи. Пересмотрела все двести тринадцать. Потом закрыла телефон, положила на стол и легла. Не спала. Лежала и считала. Четыре года. Лёше было три, когда это началось. Или раньше. Может, Света была беременна, когда мы с Лёшей ездили на море. Когда он прощался с нами в аэропорту и говорил: «Ждите, через неделю прилечу».
Он вернулся из Самары во вторник. Весёлый, с подарками. Лёше — машинку. Мне — духи. Те самые, что я люблю. Он всегда привозит мне духи из «командировок». Девять лет — наверное, штук сорок флаконов накопилось.
Я дала ему разуться, выпить чай, поиграть с Лёшей. Дождалась, пока сын уснёт. Потом достала рисунок из ящика и положила на стол. Дерево вверх.
Он посмотрел. Я видела, как меняется его лицо. Не сразу — сначала улыбка, потому что рисунок сына, пятёрка, мило. Потом глаза дошли до второй ветки. До «тёти Светы». До «Милы». До домика с надписью «Самара».
Улыбка не ушла — замёрзла. Как будто кто-то нажал на паузу.
– Лёш, – начал он.
– Лёша спит, – сказала я. – Это я.
– Наташ, я сейчас всё объясню.
– Не надо. Двести тринадцать фотографий в облаке. Звонки каждый день, я проверила за три месяца. Девочке четыре года. Её зовут Мила. Она зовёт тебя «папа». Что тут объяснять?
Он сел. Не на стул — мимо. Потом поднялся, подтянул стул и сел уже нормально. Руки положил на стол. Я увидела, как бьётся жилка у него на виске.
– Это не то, что ты думаешь.
– Я думаю, что у тебя вторая семья. Четыре года. Я ошибаюсь?
Молчание. И этого молчания мне хватило.
Я достала его телефон. Он не успел среагировать — я уже набирала номер с самарским кодом. Тот самый. Ежедневный.
– Ты что делаешь? – он вскочил.
– Знакомлюсь.
Три гудка. Женский голос, мягкий, сонный — в Самаре на час позже.
– Алло?
– Здравствуйте, – сказала я. – Меня зовут Наташа. Я жена Артёма. Официальная. Девять лет. У нас сын Лёша, ему семь. Вы знали?
Тишина. Долгая. Я слышала, как она дышит. И как не дышит Артём рядом со мной.
– Какая жена? – спросила она. – Он разведён. Он сказал, что разведён.
– Не разведён. Штамп в паспорте. Совместная квартира в Казани. Сын-первоклассник. Семейное дерево на стене — можете попросить Артёма показать, на нём вы тоже есть. Лёша нарисовал.
Артём выхватил у меня телефон. Я не держала — отпустила сама. Он прижал его к уху, начал говорить: «Света, послушай, я сейчас всё объясню, это не так, она врёт–»
Я вышла из кухни. Из коридора слышала, как он повторяет «послушай» и «это не так». Потом замолчал. Наверное, она повесила трубку.
Он вышел из кухни через десять минут. Постаревший. Я сидела в комнате, рядом с Лёшиной кроватью. Сын спал, раскинув руки, и на тумбочке рядом лежал другой рисунок — тот же самый. Черновик. На нём папа был в центре, а от него шли лучи ко всем: к маме, к Лёше, к тёте Свете, к Миле. Как солнце.
– Зачем ты ей позвонила? – спросил он.
– Затем, что она имеет право знать. Как и я имела.
– Ты всё сломала.
Я посмотрела на него. Долго. Пока он не отвёл глаза.
– Нет, Артём. Это ты всё сломал. Четыре года назад.
Прошёл месяц. Артём живёт на съёмной квартире. Света его выгнала тоже — позвонила мне через три дня, мы проговорили два часа. Она не знала. Он показывал ей «свидетельство о разводе» — оказалось, подделка.
Лёша спрашивает каждый вечер: «Мам, а когда папа вернётся?» Я говорю — скоро. Потому что не знаю, что сказать семилетнему.
Мама говорит — правильно сделала. Подруга говорит — правильно, но жестоко. Свекровь сказала, что я «разбила сыну семью». Две семьи, хотелось ответить. Но я промолчала.
Иногда ночью думаю о том звонке. О том, как Света выдохнула в трубку и сказала: «Какая жена?» Может, надо было не так. Может, надо было не при нём. Может, вообще не звонить — просто выгнать и всё.
А может, она заслуживала правду. Как и я.
Рисунок до сих пор висит на холодильнике. Лёша гордится пятёркой.
Я перегнула тогда со звонком? Или Света имела право знать?
***
Вам может понравится: