– А ты откуда, Ирочка?
Элеонора Викторовна держала чашку двумя руками — тонкий фарфор, золотой ободок, блюдце отдельно. Жемчужные серьги покачивались, когда она наклоняла голову. Спина прямая, будто к стулу привязали линейку.
– Из Кувшиново.
Пауза. Чашка застыла на полпути ко рту.
– Это где?
– Тверская область. Посёлок. Четыре тысячи человек.
– Ах, – сказала Элеонора Викторовна. Именно так — «ах». Не «а» и не «ой». «Ах» — с придыханием, как будто ей сообщили о чьей-то болезни. – Понятно.
Это было восемь лет назад. Первое знакомство. Руслан привёл меня к маме — двушка на Ленинском, третий этаж, чистота стерильная, книжные полки до потолка, на стенах — репродукции. Я пришла в джинсах и водолазке — единственной приличной, чёрной, без катышков. Руки спрятала в карманы — ногти короткие, кожа загорелая, в мелких шрамах от работы: я год как устроилась фельдшером в поликлинику, до этого — практика в районной больнице, где зашивала всё, что привозили.
Элеонора Викторовна смотрела на мои руки. Потом — на обувь. Потом — на Руслана. И тот взгляд я запомнила. Не злой. Разочарованный. Как у человека, который заказал говядину, а принесли столовские макароны.
После чая, когда я вышла в туалет, я услышала из-за двери:
– Русланчик, она милая. Но тебе бы кого-то из нашего круга.
– Мам, перестань.
– Я не навязываю. Я говорю. Ты — инженер, образование, семья. А она — фельдшер из посёлка. Ты уверен?
– Мам.
Я стояла в коридоре, у двери в туалет, и рассматривала свои руки. Короткие ногти. Загорелые пальцы. Мозоль от ручки на среднем — от историй болезней. Руки фельдшера из посёлка Кувшиново.
Мы поженились через год. Свадьба — скромная, тридцать человек, кафе на окраине. Элеонора Викторовна пришла в платье с воротником-стойкой, жемчуг, каблуки. Подарила набор полотенец. Белых, махровых, в прозрачной упаковке. Я потом посмотрела в магазине — тысяча двести рублей.
Тысяча двести. На свадьбу единственного сына.
Мама моя — из Кувшиново, пенсия девятнадцать тысяч — подарила нам двадцать. Наличными, в конверте, подписала: «Детям на счастье».
Я убрала полотенца в шкаф. Мы ими не пользовались. Они лежали на верхней полке — белые, в целлофане. Как памятник.
Восемь лет. Восемь лет мелких уколов — точных, аккуратных, как инъекции. Элеонора Викторовна не кричала, не скандалила, не топала ногами. Она была хирургом слова — резала тонко, чисто, так что рана долго не кровила, но заживала месяцами.
«Ирочка, ты так интересно произносишь — «чё». В нашей семье так не говорят».
«Ирочка, ты готовишь на подсолнечном масле? Мы привыкли к оливковому. Но ничего, тебе простительно».
«Русланчик, ты бы научил жену одеваться. Не обижайся, Ирочка. Я для твоего же блага».
Я старалась. Первые три года — очень старалась. Готовила для неё — борщ, пироги, запеканки. Ездила с ней на дачу — полола грядки, мыла теплицу. Привозила продукты — творог с рынка, яблоки, мёд. Звонила по воскресеньям. Поздравляла с каждым праздником. Покупала подарки — не полотенца за тысячу двести, а вещи, которые она любила: крем для рук за три тысячи, палантин из шерсти за пять.
Она принимала. Не благодарила. Или благодарила так: «Спасибо, Ирочка. Крем неплохой. Хотя я привыкла к другой марке».
Руслан говорил: «Мам, хватит». Элеонора Викторовна отвечала: «Я правду говорю. Обижаться на правду — удел слабых». И Руслан замолкал. Потому что спорить с Элеонорой Викторовной — это как переть на стену: стена не двигается, а ты устаёшь.
На втором году брака она сказала это в первый раз. При мне. Мы сидели на кухне — я, Руслан и она. Чай, печенье, тишина. Я рассказывала про работу — вызов на дом, бабушка с давлением, я снизила со ста восьмидесяти до ста тридцати, бабушка плакала и целовала мне руки. Я рассказывала и улыбалась — мне нравилась эта история, она была про то, зачем я выучилась.
Элеонора Викторовна отставила чашку.
– Ирочка, это всё мило. Но, по правде говоря, ты — недостойна моего сына. Я не со зла. Просто — факт. Руслан мог бы жениться на ком угодно. Девочки из хороших семей, с образованием, с положением. А он выбрал тебя. И я смирилась. Но факт остаётся фактом.
Руслан покраснел. Поставил чашку так резко, что чай плеснул на скатерть.
– Мам!
– Русланчик, не кричи. Я не кричу — и ты не кричи.
Я сидела. Молча. Руки под столом — сжались в кулаки. Ногти — короткие, фельдшерские — впились в ладони. Не больно. Просто — чтобы чувствовать что-то, кроме стыда.
Я не ответила. Встала, собрала чашки, вымыла. Вытерла стол. Потом уехали. В машине Руслан сказал: «Она не это имела в виду». Я не спросила — а что она имела в виду, когда сказала «недостойна». Я знала. И он знал. Мы оба промолчали.
Это был первый раз. Потом ещё три — прямо в лицо. И десятки — намёками, полутонами, вздохами. «Ирочка, конечно, старается». «Ирочка из простых, ей тяжелее». «Если бы Русланчик выбрал кого-то из своего круга — было бы проще всем».
Но терпение — это не бесконечный ресурс. Это как капельница: капля за каплей, пока флакон не кончится.
Я узнала случайно. Руслан пришёл с работы, сел ужинать, и между первым и вторым — в той полосе разговора, когда ещё не включился телевизор и ещё не пришло время молчать — сказал:
– Мама подругам рассказывает. Про тебя. Ну, что я «женился неудачно». Что ты деревенская. Что фельдшер — это несерьёзно.
Он сказал это буднично. Как «хлеб кончился» или «завтра дождь». Для него это уже было фоном — привычным шумом, как холодильник гудит.
– Откуда знаешь?
– Тётя Нина рассказала. Случайно. Думала, я знаю.
Я положила вилку. Аккуратно, рядом с тарелкой.
– И что ты сказал?
– Я сказал маме — хватит. Она сказала: «Я правду говорю».
Правда. Её любимое слово. Щит, за которым можно сказать что угодно.
Через две недели мы были у Элеоноры Викторовны на обеде. С ней — две подруги: Галина Марковна и Раиса. Обе — бывшие коллеги, бухгалтерия, пенсия, дача, собачки. Чай, торт, разговоры.
Элеонора Викторовна представила меня:
– А это Ирочка, невестка. Из глубинки. Но старается! Правда, Ирочка?
Галина Марковна улыбнулась — вежливо, отводя глаза. Раиса кивнула.
– И по ночам работает, – добавила Элеонора Викторовна. – Дежурства. Ну, какая жена по ночам на дежурствах? Нормальные жёны дома сидят.
Я сидела за столом. Чашка фарфоровая, золотой ободок. Торт — «Наполеон», покупной, за четыреста рублей. И я — из глубинки, которая «старается».
Щёки горели. Я чувствовала — красные, как после мороза. Только мороза не было. Был стыд. Мокрый, липкий, как пот.
Руслан сидел рядом. Молчал. Потом тихо:
– Мам, хватит.
– Русланчик, я же ничего плохого не говорю. Ирочка, ты обиделась? Ну прости, я не хотела.
Она не хотела. Восемь лет «не хотела».
Вечером я сказала Руслану:
– Поговори с матерью. Серьёзно. Не «мам, хватит», а серьёзно. Скажи, что я — твоя жена, мать твоей дочери, и я не «деревенская» — я человек. И если она не прекратит, я сама поговорю. И ей не понравится.
Руслан обнял меня. Поцеловал в висок.
– Я поговорю.
Он поговорил. Элеонора Викторовна ответила: «Я правду говорю. Обижаться на правду — удел слабых».
Через месяц был юбилей Элеоноры Викторовны. Пятьдесят девять. Она хотела «скромно, в кругу семьи». Скромно — это ресторан. Я забронировала: зал на двенадцать человек, меню — горячее, салаты, десерт, напитки. Восемнадцать тысяч. Подарок — кашемировый палантин, серо-голубой, она такой хотела, я знала — видела, как она рассматривала в магазине. Семь тысяч. Цветы — букет из пионов, её любимые. Три тысячи.
Двадцать восемь тысяч. Моя зарплата — тридцать четыре. За вычетом — шесть тысяч на весь оставшийся месяц. Я взяла два дополнительных дежурства, чтобы закрыть дыру.
Юбилей прошёл красиво. Элеонора Викторовна благодарила — коротко, сухо: «Спасибо, дети». Не «Ирочка, спасибо за организацию». Не «Ирочка, палантин чудесный». «Спасибо, дети». Мы с Русланом — «дети». Хотя я одна бронировала, одна выбирала, одна платила.
За столом — двенадцать человек. Родня, подруги. Десерт, кофе. Разговоры. Я рассказывала про Соню — она пошла в первый класс через год, рисует красиво, вчера нарисовала кошку — мне понравилось, я похвалила.
Элеонора Викторовна поставила чашку.
– Ирочка, кстати. Ты сейчас сказала «звони́т» или «зво́нит»? Мне послышалось неправильно.
– Я сказала правильно. «Звонит».
– Ну, может, мне послышалось. С твоим говором иногда трудно разобрать.
Тишина. Двенадцать человек за столом. Галина Марковна опустила глаза. Тётя Нина кашлянула. Руслан сжал мою руку под столом.
Я высвободила руку. Медленно.
– Элеонора Викторовна. Этот вечер стоил двадцать восемь тысяч. Мою зарплату. Может, вместо ударений обсудим, кто его оплатил?
Элеонора Викторовна побледнела. Жемчужные серьги качнулись. Рот открылся — и закрылся. Впервые за восемь лет у неё не нашлось слов.
Руслан сжал мою руку снова: «Не надо». Я не продолжила. Вечер закончился сухо — быстрые проводы, торопливые «спасибо», такси.
В машине Руслан молчал. Потом:
– Юбилей — не место для таких разговоров.
– А где место? Дома, где она меня не слышит? Или по телефону, где она вешает трубку?
Он не ответил.
Вечером мы уложили Соню. Она нарисовала для бабушки открытку — цветы и надпись «Бабушке! Люблю!» красным карандашом. Я прикрепила на холодильник.
Потом сидела на кухне. Чай остывал. За окном — фонари, ноябрь, первый снег. Двадцать восемь тысяч. Шесть ночных дежурств. И «с твоим говором трудно разобрать».
А потом Соня рассказала, что сказала бабушка.
Воскресенье. Руслан отвозил Соню к Элеоноре на три часа — так повелось, раз в две недели. Я не ездила после юбилея — не могла. Руслан возил один.
Соня вернулась весёлая. Рисовала с бабушкой, ела блины, смотрела мультики. Я раздевала её в прихожей, расстёгивала куртку. Соня болтала — про кошку соседскую, про блины с вареньем, про новые карандаши, которые бабушка купила.
И между «карандашами» и «кошкой» — как камень в ручье:
– Мам, а бабушка сказала, что я вся в папу. Слава богу.
Я замерла. Молния куртки — в пальцах, застыла на середине.
– Что именно она сказала?
– Ну, мы рисовали. И бабушка сказала: «Сонечка, ты вся в папу, слава богу». А что, мам? Быть в тебя — это плохо?
Шесть лет. Моя дочь. Стоит в прихожей в расстёгнутой куртке и спрашивает, почему быть похожей на маму — плохо.
Я присела. На корточки. Посмотрела ей в глаза.
– Нет, зая. Быть похожей на маму — нормально. Бабушка пошутила.
– А, ладно, – Соня побежала в комнату.
А я осталась в прихожей. На корточках. С расстёгнутой детской курткой в руках. И тем чувством внутри, которое бывает, когда что-то рвётся — не громко, не резко, а тихо, как нитка. Просто — лопнуло.
Я позвонила Элеоноре Викторовне.
– Элеонора Викторовна, вы сказали Соне, что она «вся в папу, слава богу».
– Ирочка, я комплимент сделала! Руслан — красивый мальчик, Соня на него похожа. Что плохого?
– «Слава богу». Это не комплимент.
– Ты, как всегда, всё перекручиваешь. Из мухи слона. Потому что ты, Ира, — и я это говорила и буду говорить — недостойна моего сына. Ты деревенская девочка с ранимым самолюбием. И вместо того чтобы быть благодарной за всё, что мой сын для тебя делает, ты ищешь обиды. Вот и всё.
Она повесила трубку.
Я стояла на кухне. Телефон в руке. Экран погас. «Недостойна моего сына». Четвёртый раз в лицо. За восемь лет.
Руслан вошёл.
– Что?
– Твоя мать сказала «недостойна». Опять. И сказала Соне «слава богу, что не в маму».
Он привалился к дверному косяку. Потёр лицо.
– Юль.
– Ира.
– Ира. Прости. Что делать?
– Позови её на обед. В воскресенье. Я приготовлю. И поговорю с ней. Один раз. Последний.
– Ира, не надо скандала.
– Не будет скандала. Будет разговор. Восемь лет она говорит. Один раз скажу я.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул.
Воскресенье. Обед. Я готовила с утра — борщ, котлеты, пюре, салат. Четыре часа. Стол накрыла красиво — скатерть белая, тарелки хорошие, бокалы. Соня помогала раскладывать вилки.
Пришла Элеонора Викторовна. В сером платье, жемчуг, прямая спина. С ней — тётя Нина, сестра. Руслан позвал — на всякий случай, чтобы не один на один. Я не возражала.
Ели. Борщ, котлеты. Элеонора Викторовна ела молча, с прямой спиной. Похвалила — впервые за восемь лет: «Борщ неплохой». Неплохой. Четыре часа — «неплохой».
После чая Соня ушла в комнату — рисовать. Я встала. Стул отъехал назад.
– Я хочу сказать кое-что. Не тост. Серьёзный разговор. Один раз.
Элеонора Викторовна подняла брови — нарисованные, домиком.
– Слушаю.
– Элеонора Викторовна. Восемь лет назад вы спросили, откуда я. Я сказала — Кувшиново. И с того дня не прошло месяца, чтобы вы не напомнили мне об этом. Прямо или намёком. При мне или за моей спиной.
Тётя Нина опустила глаза. Руслан сидел прямо. Ждал.
– За восемь лет вы четыре раза сказали мне в лицо, что я недостойна вашего сына. Четыре. Первый раз — за чаем, через год после свадьбы. Второй — при подругах. Третий — по телефону. Четвёртый — неделю назад.
– Ира, я говорила правду, – начала Элеонора Викторовна.
– Я не закончила. Дослушайте. Один раз.
Она замолчала. Жемчужные серьги замерли.
– На нашу свадьбу вы подарили набор полотенец. За тысячу двести рублей. Моя мама — из Кувшиново, пенсия девятнадцать тысяч — подарила двадцать. На ваш юбилей я потратила двадцать восемь тысяч — почти всю зарплату. Ресторан, палантин, цветы. Вы сказали «спасибо, дети». Без моего имени.
Тётя Нина подняла глаза. Посмотрела на сестру.
– Я работаю фельдшером в поликлинике. Тридцать четыре тысячи. Шесть ночных дежурств в месяц сверх графика — чтобы хватало. Я принимаю роды. Зашиваю раны. Снимаю давление. Снимаю приступы. Держу чужие руки, когда людям страшно. И я делаю это за тридцать четыре тысячи. Пока вы спите.
Элеонора Викторовна сидела неподвижно. Прямая спина. Сжатые губы.
– А неделю назад вы сказали моей дочери — шестилетней девочке — «ты вся в папу, слава богу». И Соня пришла домой и спросила: «Мам, быть в тебя — это плохо?»
Руслан закрыл глаза. Тётя Нина прижала ладонь ко рту.
– Элеонора Викторовна. Я — фельдшер из посёлка Кувшиново. Я росла в доме без горячей воды. Я выучилась сама. Я переехала в город одна. Я работаю руками — этими руками, – я подняла ладони, – которые вы восемь лет разглядывали с таким выражением, будто я принесла грязь в ваш дом.
Она молчала. Перстень — нет, у неё не было перстня, были серьги. Жемчужные. Они не качались. Ничего не двигалось.
– Ваш сын выбрал меня. Восемь лет назад. И каждый день выбирает снова. Если я недостойна — это не моя проблема. Это ваша.
Пауза. Тишина такая, что я слышала, как в комнате Соня шуршит карандашами.
– И пока вы не научитесь уважать мать вашей внучки — не звоните, не приходите, не присылайте советов. Я не закрываю дверь навсегда. Я закрываю её до тех пор, пока вы не скажете мне одно слово. Не «ты достойна» — я в этом не нуждаюсь. А «прости». Одно слово. За восемь лет.
Элеонора Викторовна открыла рот. Закрыла. Серьги качнулись — один раз. Она смотрела на меня. Потом — на Руслана. Потом — на Нину. Никто не отводил глаз.
Она встала. Спина — прямая. Взяла сумку. Пошла к двери. У порога остановилась. Повернулась.
Я ждала. Ждала «правду говорю». Ждала «удел слабых». Ждала чего угодно.
Она молчала. Десять секунд. Пятнадцать. Потом вышла. Дверь за ней закрылась — тихо, без хлопка.
Тётя Нина выдохнула. Длинно, как будто задерживала дыхание всю мою речь.
– Ира, – сказала она, – я восемь лет ждала, что кто-нибудь ей это скажет.
Руслан сидел. Руки на столе. Смотрел на дверь.
– Она не вернётся, – сказал он.
– Я знаю.
– Ты не жалеешь?
– Нет.
Он кивнул. Встал. Обнял меня. Коротко, крепко. Потом пошёл мыть посуду.
Я осталась за столом. Тётя Нина допивала чай. Соня вышла из комнаты с рисунком — дом, дерево, четыре человека: мама, папа, Соня и бабушка.
– Мам, а бабушка ушла? Я не показала ей рисунок.
– Бабушка устала, зая. Покажешь в следующий раз.
Соня кивнула. Убежала.
Я сидела за столом. Белая скатерть. Пустые чашки. Борщ — неплохой. Четыре часа. Тридцать четыре тысячи. Восемь лет. Одна речь.
Прошло три месяца. Элеонора Викторовна не приходит. Звонит Руслану по средам — коротко, сухо. Мне — ни слова. Ни разу за три месяца.
Тётя Нина написала: «Ира, Элеонора плачет. Говорит — унизили при всех. Но призналась мне: ты права, она перегибала. Только слово «прости» — не из её словаря. Она так устроена».
Так устроена. Восемь лет унижать — «так устроена». Один раз извиниться — «не из её словаря».
Соня рисует бабушке открытки. Каждую неделю — новая. Цветы, кошки, солнце. Я не запрещаю. Руслан возит их по субботам — вместе с Соней. Они проводят у бабушки два часа. Элеонора встречает внучку, кормит блинами, рисует с ней. Руслан сидит рядом. Возвращаются молча.
Один раз он сказал: «Она не извинится. Ты же знаешь».
Я знаю.
На прошлой неделе Соня спросила:
– Мам, а почему ты к бабушке не ездишь?
– Мы с бабушкой поссорились, зая. Взрослые иногда ссорятся.
– А вы помиритесь?
– Не знаю.
Она подумала. Потом сказала:
– Я нарисую вам обеим открытку. Одну — на двоих. Чтобы помирились.
Я обняла её. Прижала к себе. Маленькая, тёплая, пахнет карандашами и вареньем. Моя дочь. Из Кувшиново и из Ленинского. Из двух миров, между которыми — восемь лет слова «недостойна».
Открытка стоит на холодильнике. Рядом с той, юбилейной, старой. Два цветка и надпись: «Мама + бабушка = семья».
Полотенца — белые, в целлофане — до сих пор лежат на верхней полке. Мы ими так и не пользовались.
Восемь лет меня называли недостойной. Я ответила один раз — при всех. Перегнула? Или восемь лет молчания — это уже слишком много?
***
Интересное тут: