– Мама-лентяйка! – сказал Ярик и засмеялся.
Ему три с половиной года. Кудрявый, щекастый, в пижаме с динозаврами. Он стоял посреди кухни и смеялся – весело, заливисто, как смеются дети, которые повторяют что-то смешное и ждут реакции взрослых.
Я держала в руках тряпку – вытирала плиту. Шесть утра, все спят, а я мою плиту, потому что вечером не успела. Вчера до полуночи сидела над переводом – дедлайн, заказчик из Германии, двадцать страниц технической документации. Сдала в час ночи. Встала в пять тридцать, потому что Ярик – жаворонок.
– Что ты сказал?
– Мама-лентяйка! – повторил он, ещё радостнее. – Мама лентяйка, мама не убирает!
Не убирает. Я стояла с тряпкой в руке, в шесть утра, в кухне, которую вымыла вчера в обед. И мой ребёнок называл меня лентяйкой.
– Ярик, кто тебя этому научил?
– Бабушка!
Он сказал «бабушка» так же весело, как «лентяйка». Для него это игра. Весёлое слово, смешная реакция мамы. Три с половиной года – он не понимает, что говорит. Он повторяет.
Бабушка – это свекровь, Зинаида Викторовна. Шестьдесят четыре года. Бывший завуч, двадцать шесть лет в школе. На пенсии пять лет. Живёт через две остановки на автобусе, приезжает три раза в неделю – понедельник, среда, пятница. Сидит с Яриком, пока я работаю. Бесплатная няня, как говорит мой муж Олег.
Бесплатная. Бесплатная няня, которая учит моего ребёнка называть меня лентяйкой.
Я положила тряпку. Присела перед Яриком. Он смотрел на меня снизу вверх, улыбался. Кудряшки торчат в разные стороны, щёки румяные после сна.
– Ярик, это нехорошее слово. Мама не лентяйка.
– Бабушка говорит – лентяйка! Мама не варит суп!
Не варит суп. Я закрыла глаза на секунду. Вчера на обед – макароны с котлетой. Котлеты я крутила в воскресенье, двадцать четыре штуки, заморозила. Макароны – из пачки, да. Не суп. Не борщ. Не щи с пирожками. Макароны с котлетой, потому что у меня дедлайн, потому что двадцать страниц, потому что заказчик из Германии.
Зинаида Викторовна варит суп каждый день. Каждый. Она приезжает в десять утра, заходит на кухню, открывает холодильник и начинает. Щи из свежей капусты. Борщ на говяжьей кости. Рассольник. Гороховый. Она варит, разливает по тарелкам, кормит Ярика. Потом моет посуду, протирает плиту, расставляет банки по местам.
Я работаю из дома. Сижу в комнате за ноутбуком, пока свекровь на кухне. Слышу, как она гремит кастрюлями. Слышу, как разговаривает с Яриком. Раньше – не прислушивалась. Теперь буду.
В тот же вечер я рассказала Олегу. Он пришёл с работы в восемь, сел ужинать. Я поставила тарелку – рис с курицей, салат из помидоров.
– Олег, Ярик назвал меня лентяйкой. Сказал – бабушка научила.
Олег жевал. Посмотрел на меня, поднял бровь.
– Да ладно тебе. Он маленький. Мало ли что повторяет.
– Он повторяет конкретную фразу: «мама-лентяйка, мама не убирает, мама не варит суп». Это не случайное слово, Олег. Это конструкция. Три с половиной года – он не умеет строить такие фразы сам.
– Жень, мать не стала бы.
– Стала. Ярик сказал – бабушка. Я спросила – он ответил.
– Ну, может, она пошутила. При нём. Не подумала.
Не подумала. Я слышу это уже шесть лет – с тех пор как мы поженились. «Мать не подумала». «Мать пошутила». «Мать не имела в виду». Шесть лет объяснений, почему свекровь говорит то, что говорит, и почему я не должна обижаться.
– Олег, даже если пошутила – ребёнок не понимает юмора в три с половиной года. Он понимает буквально. Мама – лентяйка. Точка.
– Жень, не раздувай. Поговорю с ней.
Он не поговорил. Как всегда. «Поговорю» – это его способ закрыть тему. Пообещал – и забыл. Или не забыл, а решил, что само рассосётся.
Не рассосалось. Через три дня – пятница, Зинаида Викторовна сидит с Яриком. Я работаю в комнате. Дверь приоткрыта – слышу кухню.
– Ярик, кушай суп. Бабушка варила два часа.
– Вкусно, бабуля!
– Вкусно, потому что бабушка готовит. Не то что мама – мама у нас только макароны умеет. Лентяйка наша мама, правда?
– Лентяйка! – Ярик засмеялся.
Я встала из-за стола. Ноутбук – в сторону. Тихо подошла к кухне. Остановилась за дверью. Слушала.
– А ещё мама не гладит, Ярик. Видел – папа в мятой рубашке ходит? Потому что мама не гладит. Бабушка всегда гладила. Каждый день.
– Мама не гладит!
– Не гладит, Ярик. И пол моет раз в неделю. Бабушка каждый день мыла. Каждый. Можно по полу босиком ходить. А у мамы – только в тапках.
Я стояла за дверью и слушала, как шестидесятичетырёхлетняя женщина с двадцатишестилетним педагогическим стажем целенаправленно, методично настраивает моего ребёнка против меня. Не случайно. Не «пошутила». Не «не подумала». Системно.
Я вошла в кухню. Зинаида Викторовна сидела за столом, Ярик – на детском стульчике, ложка в руке, суп в тарелке. Свекровь увидела меня и осеклась. На полсекунды – потом лицо стало спокойным, привычным, завучевским.
– Женя, хочешь супа? Свежий, рассольник.
– Зинаида Викторовна, я слышала.
– Что слышала?
– Всё. «Мама-лентяйка». «Мама не гладит». «Мама только макароны умеет».
– Женечка, это шутка. Мы с Яриком шутим. Правда, Ярик?
– Мама-лентяйка! – сказал Ярик. Весело. Радостно. Как считалочку.
Я посмотрела на сына. Потом на свекровь.
– Ярик, мама не лентяйка. Мама работает. Каждый день. Мама зарабатывает деньги.
– Бабушка говорит – лентяйка, – сказал Ярик. Уверенно. Для него это факт, данный бабушкой. Авторитет.
– Зинаида Викторовна, не учите моего ребёнка обзывать меня.
Свекровь поджала губы. Спина выпрямилась – завучевская осанка, та самая, с которой она тридцать лет стояла перед классом.
– Женя, я не учу обзывать. Я констатирую. Ребёнок ест полуфабрикаты, муж ходит в мятом, полы – раз в неделю. Я в твоём возрасте –
– Вы в моём возрасте не работали из дома, не вели переговоры с немецкими заказчиками и не переводили техническую документацию по шестьдесят страниц в неделю.
– Я работала завучем! Нагрузка – тридцать шесть часов! И дом был в порядке!
– У вас не было фриланса, дедлайнов и ноутбука. Вы приходили домой в три и готовили до вечера. Я работаю до полуночи. Это разное.
– Это оправдания.
– Это факты.
Ярик перестал есть. Смотрел на нас, переводил глаза. Ложка зависла в воздухе. Рассольник капал на стол.
Я взяла себя в руки. Взяла салфетку, вытерла стол. Подняла Ярикову ложку, положила в тарелку.
– Ярик, доедай суп. Бабушка вкусно приготовила.
Он кивнул и начал есть. Напряжение ушло – для него. Не для меня. Не для свекрови.
Зинаида Викторовна встала, убрала за собой тарелку. Вымыла, вытерла, поставила в сушилку. Молча. Потом надела пальто и ушла. Без «до свидания». Без хлопка – она никогда не хлопает, она завуч, она закрывает дверь ровно, с достоинством.
Вечером я ждала Олега. Он пришёл в восемь. Я не стала ждать, пока поест.
– Олег, сядь. Разговор.
– Жень, я устал.
– Я тоже. Шесть лет. Сядь.
Он сел. Я рассказала. Слово в слово – «лентяйка», «не гладит», «только макароны», «пол раз в неделю». Он слушал. Лицо не менялось.
– Жень, мать из другого поколения. Для неё нормально –
– Олег, она учит нашего сына называть меня лентяйкой. Ему три с половиной. Он не понимает контекст. Для него это правда – мама лентяйка, бабушка сказала. Бабушка – авторитет. Через год он пойдёт в садик и скажет воспитателю: «Моя мама лентяйка». Через пять лет скажет одноклассникам. Через десять – будет думать это сам. Без бабушкиной подсказки. Потому что она вложила это в него сейчас, когда он впитывает всё.
Олег потёр лицо.
– Что ты хочешь?
– Чтобы ты поговорил с матерью. По-настоящему. Не «мам, ну хватит». А конкретно: при ребёнке – ни одного слова обо мне. Ни «лентяйка», ни «не гладит», ни «не варит». Ни в шутку, ни всерьёз. Если она не может – она не сидит с Яриком.
– Жень, она бесплатная няня. Три раза в неделю. Ты знаешь, сколько стоит няня?
– Знаю. Тридцать тысяч в месяц. Я зарабатываю сорок пять. Но лучше я буду платить тридцать няне, чем бесплатно получать свекровь, которая настраивает моего ребёнка против меня.
– Это дорого.
– Дорого – это когда сын вырастет и будет считать мать лентяйкой. Вот это дорого. Тридцать тысяч – это деньги. А сломанное отношение ребёнка к матери – это не починить.
Олег молчал. Долго. За стеной Ярик играл – стучал кубиками, бормотал что-то. Обычный вечер. Только не обычный.
– Я поговорю, – сказал Олег.
– Когда?
– Завтра.
– Олег, ты говоришь «завтра» шесть лет. Каждый раз – «завтра». Я больше не могу ждать завтра.
– Что ты предлагаешь?
– Я предлагаю, чтобы ты позвонил сейчас. При мне. И сказал.
Он посмотрел на меня. Я на него. Шесть лет. Шесть лет «мать не подумала», «мать пошутила», «не раздувай». Шесть лет – и вот мой ребёнок стоит в кухне в пижаме с динозаврами и говорит «мама-лентяйка», потому что бабушка научила.
Олег достал телефон. Набрал. Громкая связь – я попросила.
– Мам, привет.
– Славик, добрый вечер. Всё хорошо?
– Мам, мне нужно сказать серьёзное. Ярик называет Женю лентяйкой. Говорит – ты научила.
Пауза.
– Господи, Славик, это шутка. Мы играли.
– Мам, ему три с половиной. Он не понимает шуток. Он повторяет буквально. Женя слышала – ты ему говоришь, что мама не варит, не гладит, не моет. При нём.
– Я говорю правду! Женя не готовит нормально! Ребёнок ест макароны!
– Мам, стоп. С сегодняшнего дня – при Ярике ни одного слова про Женю. Ни «лентяйка», ни «не гладит», ни «не готовит». Ничего. Вообще.
– Ты мне рот затыкаешь?!
– Я прошу тебя не настраивать моего сына против его матери.
– Я не настраиваю! Я воспитываю!
– Воспитываешь – но не его, а Женю. Через него. И это прекратится. Если нет – мы найдём няню.
Тишина. Длинная. Я слышала, как свекровь дышит в трубку. Тяжело, часто.
– Вы меня отлучите от внука.
– Нет. Мы просим тебя не обзывать его мать при нём.
– Я не обзываю!
– «Мама-лентяйка» – это обзывание, мам. Даже в шутку. Даже если ты права по сути. При ребёнке – нет.
Она бросила трубку.
Олег положил телефон. Посмотрел на меня.
– Довольна?
Нет. Не довольна. Потому что «довольна» – это не то слово. Я не хотела скандала. Не хотела ультиматума. Не хотела, чтобы мой муж звонил матери и отчитывал. Я хотела, чтобы трёхлетний мальчик не называл маму лентяйкой. Вот и всё.
– Спасибо, что позвонил, – сказала я.
Он кивнул. Ушёл в душ. Я пошла к Ярику. Он сидел на ковре, строил баню из кубиков. Увидел меня – протянул руки.
– Мама, смотри! Башня!
– Красивая, Ярик.
– Мама, ты хорошая.
– Спасибо, малыш.
– Бабушка тоже хорошая. Но ты – лучше.
Я села рядом. Обняла его. Он пах молоком и пластилином. Три с половиной года. Через полгода – четыре. Через два – школа. Через десять – подросток. И всё, что он скажет тогда – начинается сейчас. С каждого слова, которое он слышит. С каждого «лентяйка», которое вкладывают ему в рот вместо каши.
Прошло пять недель. Зинаида Викторовна не приезжала десять дней. Потом вернулась. Молча. Без извинений, без обсуждений. Пришла в понедельник в десять утра, сняла пальто, достала курицу из пакета, начала варить бульон.
Я сидела за ноутбуком и слушала. Внимательно. Каждое слово.
– Ярик, кушай.
– Вкусно, бабуля!
– Вкусно. Бабушка старалась.
Без «лентяйки». Без «мама не варит». Без «не гладит».
Три недели – чисто. Ни одного слова. Потом – один раз. Тихо, почти шёпотом, но я услышала через стенку:
– Ярик, видишь – пол грязный. Ну ничего, бабушка помоет.
Не «мама не моет». Просто «бабушка помоет». Полшага назад. Я промолчала. Потому что между «мама-лентяйка» и «бабушка помоет» – разница размером с пропасть.
Ярик больше не называет меня лентяйкой. Ни разу за пять недель. Зато вчера сказал:
– Мама, ты устала? Давай я кубики сам уберу.
Три с половиной года. «Давай я сам уберу». Он это не от бабушки услышал. Он это увидел. Каждое утро – мама встаёт в пять тридцать, моет, готовит, работает. Не лентяйка.
Няню мы не наняли. Свекровь приезжает по-прежнему три раза в неделю. Суп варит. С Яриком играет. Со мной – вежливо, сухо. «Женя, суп на плите». «Женя, Ярик ел хорошо». Без тепла, но без яда.
Может, перегнула. Может, свекровь и правда шутила. Может, не надо было ставить ультиматум – «или молчишь, или няня». Может, бабушка имеет право на мнение, даже если мнение – «невестка не готовит суп».
Но мой ребёнок стоял в кухне в пижаме с динозаврами и называл меня лентяйкой. В три с половиной года. Со смехом. Потому что бабушка научила.
Перегнула я? Или когда через ребёнка тебя превращают в «лентяйку» – молчать нельзя?
***
Вас может заинтересовать: