– Ой, я опять кошелёк забыла! Лен, выручишь? Завтра отдам.
Марина стояла у кассы в столовой, поднос в руках, на подносе — салат, суп, котлета с пюре, компот. Четыреста двадцать рублей. Она улыбалась виновато, как человек, который правда расстроен. Глаза круглые, брови домиком.
Я достала карту и приложила к терминалу. Четыреста двадцать — пикнуло, списалось. Марина тут же повеселела, подхватила поднос и пошла к столику.
– Спасибо, Леночка! Ты лучшая! Завтра точно отдам!
Мы работаем в одном отделе — планово-экономический, строительная компания. Тринадцать человек, два кабинета. Марина пришла полтора года назад, села за соседний стол, и мы стали обедать вместе. Обычное дело — коллеги, одно время обеда, одна столовая на первом этаже. Бизнес-ланч — триста восемьдесят, если с компотом — четыреста двадцать. Я хожу каждый день. Марина — тоже.
Первый раз она забыла кошелёк в сентябре прошлого года. Я заплатила, не задумываясь. Бывает. С кем не случается. Она сказала «завтра отдам». Не отдала. Я не напомнила — четыреста двадцать рублей, глупо трясти.
Второй раз — через две недели. «Ой, Лен, представляешь, карту дома оставила, заряд на телефоне сел, оплатить не могу!» Я заплатила. Она сказала «в пятницу верну, зарплата придёт». Не вернула. Я снова не напомнила — ну, может, забыла.
Третий раз. Четвёртый. Пятый. Я начала считать в октябре, когда поняла, что это не случайность. К декабрю — восемь раз. К марту — четырнадцать. Четырнадцать обедов за полгода. По четыреста двадцать. Пять тысяч восемьсот восемьдесят рублей.
Я записывала. Не в блокнот — в заметки телефона. Дата, сумма. Привычка экономиста. Двадцать второе сентября — четыреста двадцать. Шестое октября — четыреста двадцать. Девятнадцатое октября — триста восемьдесят, без компота. Третье ноября — четыреста двадцать. И дальше, дальше, строчка за строчкой.
Пять тысяч восемьсот восемьдесят. Это мой проездной на два месяца. Или три похода с дочкой в кино. Или зимние сапоги — те, которые я присмотрела в ноябре и не купила, потому что не влезало в бюджет.
Я зарабатываю сорок восемь тысяч. Минус коммуналка — семь. Минус продукты — пятнадцать, и это впритык, без излишеств. Минус проездной, минус телефон, минус интернет, минус школьные расходы на Дашку — дочке двенадцать, всё время что-то нужно. Остаётся чуть, и каждый рубль на месте. А тут — шесть тысяч за воздух. За чужие обеды. За «завтра отдам».
Она ни разу не отдала. Ни разу. Четырнадцать раз «завтра», «в пятницу», «на следующей неделе точно». И ни одного перевода, ни одной купюры, ни одной монеты.
При этом Марина не бедствует. Я вижу. Каждый понедельник — новый маникюр. Не дорогой, но и не дешёвый — тысячи две, гель-лак, иногда рисунки. Телефон — последний айфон, в чехле со стразами. Сумка — я не разбираюсь в брендах, но кожаная, аккуратная, не с рынка. На столе у неё — стакан из кофейни каждое утро, латте, триста двадцать рублей. Каждое утро. Двадцать рабочих дней в месяц — шесть тысяч четыреста в месяц на кофе.
Шесть четыреста на кофе. А кошелёк — «забыла».
Я пыталась не платить. Один раз, в ноябре, когда она снова сказала «ой, забыла», я ответила:
– Марин, у меня сегодня только на себя.
Она посмотрела на меня. Глаза стали больше, брови — выше. Потом обернулась на очередь за нами.
– Серьёзно? Лен, это же четыреста рублей. Я завтра отдам. Прям точно.
Люди за нами смотрели. Кассирша ждала. И я заплатила. Потому что стоять у кассы и отказывать человеку на глазах у двадцати коллег — это не про деньги. Это про стыд. Мой стыд, не её.
После того случая я поняла: она знает, что я не откажу при людях. Именно поэтому «забывает» кошелёк не до столовой, не в кабинете — а у кассы. Когда поднос набран, очередь стоит, и отступать некуда.
Я попробовала поговорить.
– Марин, ты мне должна за обеды. Посчитала — около четырёх тысяч на тот момент.
Она округлила глаза.
– Лен, серьёзно? Ты считаешь? Между коллегами?
– Ну да. Четырнадцать обедов — это не «между коллегами», это бюджет.
– Лен, ну ты прям как бухгалтер! – она засмеялась. – Ладно, я переведу. На днях.
На днях. Три недели прошло. Ничего. Я написала ей в мессенджер — вежливо, со смайликом: «Марин, не забудь про обеды)». Она прочитала. Два синих галочка. И ничего.
Через день в столовой — снова:
– Ой, Лен, ты не поверишь, карта заблокировалась! Банк какой-то сбой. Выручи, последний раз, клянусь!
Последний раз. Клянусь. Я заплатила. Шестнадцатый обед.
Шесть тысяч семьсот двадцать рублей. Я знала точную сумму. До копейки.
В январе я решила сменить тактику. Начала обедать в другое время — не в час, а в половину второго, когда Марина уже поест. Два дня работало. На третий она подстроилась.
– Лен, я тебя подождала! Вместе же веселее!
Она стояла у входа в столовую и ждала меня. С пустым подносом. И, разумеется, без кошелька.
Я заплатила. Семнадцатый.
Потом я пробовала брать с собой еду — контейнер из дома. Рис, котлета, огурец. Ела в кабинете. Марина села рядом.
– Лен, а мне? Я тоже кошелёк забыла, а в столовую одна не хочу. Может, поделишься?
Она смотрела на мой контейнер. На мою котлету. Я отдала половину. Потому что сидеть и есть, когда рядом человек голодный — я не могу. Физически не могу.
Марина съела мою половину и сказала:
– Лен, ты классно готовишь! Надо почаще тебе контейнер носить!
Она засмеялась. Я нет.
В феврале случилось то, что меня добило. Корпоратив. День рождения начальницы отдела. Марина пришла в новом платье — я видела такое в магазине, четыре с половиной тысячи. Серёжки новые. Причёска из салона. И она заказала на корпоративе — мы скидывались, по тысяче с человека — а потом, уже после, когда мы вышли, сказала:
– Ой, Лен, а я тысячу не скинула! Завтра переведу!
Тысячу на корпоратив — тоже не перевела. К марту общий долг — семь тысяч девятьсот сорок.
Восемь тысяч. Мне ровно столько не хватило, чтобы отправить Дашку на весенний лагерь. Путёвка стоила двенадцать, я накопила четыре, и нужно было ещё восемь. Не хватило. Дашка осталась дома. Две недели каникул — дома, одна, пока я на работе.
Восемь тысяч, которые лежат в Маринином маникюре и кофе.
В марте я перестала ходить в столовую. Совсем. Две недели ела контейнеры в кабинете, рассчитывая, что Марина найдёт другую жертву. Она нашла — Олю из соседнего отдела. Один раз. Оля отказала сразу, при всех: «Марин, у меня нет лишних денег». Просто и спокойно. Марина надулась и ушла. На следующий день снова пришла ко мне.
– Лен, я соскучилась по нашим обедам! Пойдём? Я сегодня с кошельком, честно!
Мы пошли. Она и правда заплатила сама. Я обрадовалась — может, поняла. Может, хватит.
На следующий день:
– Ой, Лен, я вчера так разорилась на обеде, сегодня прям никак, выручи?
Восемнадцатый.
Всё вернулось. Как будто тех двух недель не было. Как будто ничего не изменилось. Как будто я — кошелёк, который всегда при ней.
В апреле я подсчитала общий итог. Двадцать один обед. Один корпоратив. Общая сумма — девять тысяч двести двадцать рублей. Почти десять тысяч за восемь месяцев. Два с половиной обеда каждый месяц — за мой счёт.
Я сидела вечером дома, Дашка делала уроки, и я смотрела в свои заметки. Двадцать одна строчка. Каждая — дата и сумма. Как ведомость. Как отчёт. Только отчёт этот — о том, как меня используют. Через улыбку, через «ой, забыла», через «ты лучшая».
И тут Марина написала в рабочий чат — общий, где все тринадцать человек отдела:
«Девочки, кто завтра в столовую? Я как всегда без кошелька, хаха, кто выручит?»
Смайлик. Хаха. Шутка. Весело.
Три человека поставили смешной смайлик. Никто не ответил по существу.
Я смотрела на это сообщение. «Как всегда без кошелька». Она даже не скрывает. Даже не притворяется, что это случайность. «Как всегда» — и смайлик. Для неё это — система. Рабочий процесс. Часть распорядка дня: проснуться, кофе за триста двадцать, на работу, обед за счёт Лены.
На следующий день я пришла в столовую вовремя. В час. Марина уже стояла у кассы. Поднос полный — салат, суп, котлета, пюре, компот. Четыреста двадцать.
– Лен! – она помахала. – Ты представляешь, я карту дома забыла, а наличных нет. Выручишь? Последний раз, клянусь.
Кассирша ждала. За нами — четыре человека из соседнего отдела. Света из бухгалтерии, Андрей из проектного, ещё двое, которых я знаю в лицо.
Я посмотрела на Марину. На её маникюр — свежий, вчерашний. На стакан из кофейни, который она допивала по дороге в столовую и поставила на край подноса. Триста двадцать рублей — на кофе есть. На обед — нет.
– Марин, – сказала я. – Ты мне должна девять тысяч двести двадцать рублей.
Она моргнула.
– Что?
– Двадцать один обед и корпоратив. С сентября. Я записывала.
Тишина. Кассирша перестала пикать. Света из бухгалтерии подняла голову.
– Лен, ты серьёзно? – Марина засмеялась, но глаза не смеялись. – При всех? Из-за обедов?
– Из-за девяти тысяч. Двадцать один раз «завтра отдам». Ни разу — не отдала.
– Лен, ну это мелочи, ну что ты.
– Для тебя мелочи. Для меня — путёвка дочери в лагерь, которую я не смогла оплатить. Восемь тысяч не хватило. Ровно столько, сколько ты мне должна.
Марина покраснела. Поставила поднос на стойку. Люди за нами молчали. Свете из бухгалтерии стало неудобно — она отвернулась, но не ушла.
– Лен, – Марина понизила голос, – ну зачем при людях? Можно же было по-нормальному.
– По-нормальному — это как? Я писала тебе. Ты прочитала и не ответила. Я говорила лично. Ты обещала и не перевела. Ты вчера в рабочий чат написала «как всегда без кошелька» — со смайликом. При всех. Вот и я — при всех.
Марина схватила поднос и ушла. Без обеда — поставила всё обратно на раздачу. Я расплатилась за свой, села за столик одна. Ела суп. Руки не тряслись. Сердце стучало, но ровно.
Света из бухгалтерии подсела через пять минут.
– Лен, это правда? Двадцать один раз?
– Правда.
– Жёстко ты.
– Может быть.
Света допила компот и ушла.
После обеда Марина не разговаривала со мной. Сидела за своим столом, стучала по клавиатуре. Глаза красные — плакала в туалете, Оля видела.
К вечеру в рабочем чате появилось сообщение от Марины:
«Девочки, если кому-то кажется, что я кого-то обманываю — скажите в лицо, а не устраивайте цирк в столовой».
Три человека поставили «класс». Два — промолчали. Остальные не отреагировали. Я не ответила.
Через два дня Марина перевела мне три тысячи. Не девять — три. С пометкой: «Часть долга». Без слов, без звонка. Просто перевод.
Прошёл месяц. Марина обедает одна. Или с Олей, которая платит каждая за себя — Оля сразу поставила условие. Со мной Марина здоровается кивком, не более. В рабочем чате — молчание, никаких «хаха, без кошелька». Коллеги разделились. Наташа из нашего кабинета сказала мне на кухне: «Лен, ты права, она и у меня занимала, тысячу так и не вернула». Света из бухгалтерии при встрече отводит глаза — видимо, считает, что я перегнула. Андрей из проектного хлопнул по плечу в курилке: «Наконец кто-то сказал».
Марина перевела ещё две тысячи через три недели. Итого — пять из девяти. Остальные четыре — тишина. Может, переведёт. Может, нет. Я не напоминаю. У меня в заметках всё записано — дата, сумма, строчка за строчкой.
Дашка на майские поедет в лагерь. Путёвку я оплатила сама — накопила. Без Марининых «завтра отдам».
Может, не надо было при всех. Может, стоило в сотый раз написать в личку, подождать, поверить в «на днях переведу». Может, я унизила человека из-за обедов. Девять тысяч — не миллион. Для кого-то — ерунда.
Но для меня — это двадцать один раз, когда я не смогла сказать «нет» у кассы. Потому что стыдно. И один раз, когда я всё-таки сказала — тоже у кассы, тоже при людях. Потому что по-другому она не слышит.
Я назвала сумму при коллегах. Перечислила всё, до копейки. Может, перегнула. А может, человек, который восемь месяцев ест за чужой счёт и пишет «хаха» в рабочий чат — сам выбрал, чтобы было при всех?
Как думаете — надо было молча проглотить? Или правильно, что сказала?