Год пролетел как один день. Тридцать шестьдесят пять дней, каждый из которых был похож на предыдущий: рассвет, работа, закат и тяжёлый сон без сновидений. Алексей поднимал детей один, пока в один октябрьский вечер в дверь не постучалась та, что перевернёт всё — молодая учительница с печальными глазами и русой косой, уложенной вокруг головы.
Дом встретил их запахом сырости и запустения. Григорий вошёл первым, огляделся и молча направился к печи — проверить, не завалилась ли труба за зиму. Маруся жалось к отцу, теребя пуговицу на его гимнастёрке:
— А где мамка? Тятька, а где мамка?
Алексей поставил дочку на пол, присел перед ней на корточки:
— Марусь, мамка теперь на небесах. Она ангелом стала и смотрит на нас сверху. Понимаешь?
Девочка нахмурила светлые бровки, подумала и вдруг спросила:
— А она видит, что мы пришли?
— Видит, доченька. Всё видит.
— А она не замёрзнет там, на небе? — В глазах Маруси стояли слёзы, готовые вот-вот пролиться.
Григорий резко обернулся от печи, хотел что-то сказать, но сдержался, только сжал кулаки. Алексей погладил дочь по голове:
— Там тепло, Марусь. Там всегда лето. А мамка теперь за нами присматривает, чтобы мы не ссорились, чтобы друг друга берегли. Ты ведь будешь беречь Гришу?
— Буду, — серьёзно кивнула девочка. — А он меня?
— И он тебя.
Стук в дверь прервал разговор. На пороге стояла Надежда Степановна с узелком в руках и растерянно смотрела на детей.
— Господи, привёз! Привёз, родимый! — всплеснула она руками. — А я вот тут молочка парного принесла, картошечки варёной, лучку. Детей-то кормить чем-то надо, а у вас пусто, поди.
— Спасибо, Степановна, — Алексей принял узелок. — Заходи, чего на пороге стоять.
Старуха вошла, перекрестилась на икону и вдруг, глядя на Григория, заплакала:
— Гришенька! Вырос-то как! А я тебя ещё вон каким помню, — она показала рукой от пола. — Мамку-то жалко как, жалко...
Григорий дёрнулся, словно от пощёчины, и выскочил в сени, хлопнув дверью. Маруся испуганно прижалась к отцу.
— Я не то сказала, не то... — запричитала Надежда Степановна.
— Всё нормально, — перебил Алексей. — Ты иди, Степановна, спасибо за помощь. Мы сами тут разберёмся.
Он вышел вслед за сыном. Григорий стоял во дворе, вцепившись руками в плетень, и смотрел в сторону леса. Плечи его вздрагивали.
— Гриша, — тихо позвал Алексей. — Не держи в себе. Легче станет.
— Легче не станет никогда, — глухо ответил сын, не оборачиваясь. — Я её каждый день вижу. Как она падает. Как этот гад замахивается. И ничего не могу сделать. Ни тогда, ни сейчас.
— Можешь, — Алексей подошёл и встал рядом, тоже опёрся на плетень. — Жить можешь. За двоих жить. За неё и за себя. Сестру поднимать. Дом в порядок приводить. Это и есть самое главное. А того... того мы найдём. Если жив.
Григорий медленно повернул голову:
— А если мёртв? Если наши убили?
— Значит, другим судом судили, — твёрдо сказал Алексей. — Но ты себя этим не трави. Мамка бы не хотела, чтобы ты в злобе рос.
Григорий долго молчал, потом кивнул:
— Ладно. Пойду печь растоплю. Дрова есть?
— В сарае должны быть. Я посмотрю.
Они разошлись по делам, и это было легче, чем говорить. Алексей нашёл в сарае несколько полешек, притащил в дом. Григорий уже возился с печью — чистил заслонку, выгребал старую золу. Маруся сидела на лавке, болтая ногами, и смотрела на брата с обожанием.
— Гриша, а Гриша, а ты помнишь, как мамка пирожки пекла?
Григорий замер на мгновение, потом ответил, не оборачиваясь:
— Помню.
— А испечёшь?
— Я не умею.
— А тятька?
Алексей улыбнулся впервые за долгое время:
— Тятька только кашу на костре умеет. Но каша у меня знатная, фронтовая.
— С тушёнкой? — оживилась Маруся.
— С тушёнкой, — кивнул Алексей, вспомнив, что банка всё ещё лежит в вещмешке.
Первый ужин в родном доме — тушёнка, разогретая на печи, варёная картошка, молоко и лук — показался Марусе самым вкусным на свете. Она уплетала за обе щёки, а Григорий ел молча, изредка поглядывая на отца.
— Тять, а что дальше? — спросил он, когда с едой было покончено. — Работать куда пойдёшь?
— В колхоз, — ответил Алексей. — Председатель наш, Егор Ильич, жив? Слышал, его не убили.
— Живой, — вставила Надежда Степановна, которая так и не ушла, помогала мыть посуду. — Хромой только, на костылях. В ополчении ногу потерял, а так ничего, командует.
— Значит, завтра пойду к нему. А пока — спать. Устали вы с дороги.
Он постелил детям на полу, на сеновале — единственное, что осталось из постельного белья. Маруся быстро уснула, прижавшись к брату. Григорий лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.
— Спи, сынок, — тихо сказал Алексей, укрывая их своей шинелью.
— Тять, а ты мамку во сне видишь? — вдруг спросил Григорий.
Алексей помолчал, потом ответил:
— Вижу. Часто.
— И я вижу. Она всё просит меня беречь Маруську. И тебя просит беречь.
— Будем друг друга беречь, сынок. Теперь мы — одна команда. Трое.
Григорий закрыл глаза. Алексей посидел рядом, потом поднялся и вышел на крыльцо.
Ночь стояла тихая, майская. Где-то в лесу кричала птица, пахло молодой листвой и сырой землёй. Он достал кисет, свернул цигарку, закурил, глядя на тёмные очертания соседних изб.
— Здравствуй, Аня, — прошептал он в темноту. — Я детей привёз. Ты не волнуйся, мы теперь вместе. Я их не брошу. Никогда.
Утром Алексей сходил к председателю. Егор Ильич, кряжистый мужик с седой бородой и пустым рукавом, встретил его как родного:
— Ветров! Живой, чертяка! А мы уж и не чаяли... — он обнял Алексея здоровой рукой, хлопнул по спине. — С возвращением, солдат. Слышал я про Аню... Царствие небесное... Дети-то как?
— Дома. Забрал из детдома.
— Молодец. Работать когда сможешь?
— Хоть завтра.
— Завтра так завтра. Плотник ты знатный, до войны лучшие избы ставил. Сейчас стройка нужна — сараи, фермы, да и людям избы чинить. Бери инструмент — и вперёд. Оплата трудоднями, сам понимаешь, но с голоду не помрёте.
— Спасибо, Егор Ильич.
— Спасибо на хлеб не намажешь. Ты детей поднимай, Ветров. Они теперь твоя главная награда. А ордена... ордена на груди носить, а дети — в сердце.
Так и потекла новая жизнь. Алексей с утра уходил на стройку, Григорий возился по хозяйству, таскал воду, колол дрова, приглядывал за Марусей. Та быстро освоилась, бегала по двору, играла с соседскими ребятишками и всё чаще улыбалась.
Но по вечерам, когда дети засыпали, Алексей доставал фотографию, смотрел на неё при свете коптилки и думал. Думал о том, что война кончилась, а война в душе — нет. Что Григорий всё ещё смотрит в ту сторону, куда ушли немцы, и в глазах его — недетская тоска. Что Маруся иногда просыпается и плачет, зовя маму.
И ещё он думал о том, что жизнь не кончилась, что впереди — долгие годы, и что в тридцать пять лет он остался вдовцом с двумя детьми на руках. И что, наверное, так и должно быть. Потому что нельзя заменить Аню. Никому.
Но жизнь, как это часто бывает, готовила ему испытание, о котором он даже не подозревал. Испытание, которое придёт в Берёзовку вместе с новым учебным годом и молодой учительницей из города.
И имя ей было — Вера.
***
Год пролетел как один день. Точнее — как триста шестьдесят пять дней, каждый из которых был похож на предыдущий: рассвет, работа, закат, короткий ужин при коптилке и тяжёлый сон без сновидений.
Алексей поднимал детей. Григорий рос не по дням, а по часам — к пятнадцати годам он уже догонял отца ростом, плечи развернулись, голос сломался, превратившись в густой басок. Но в глазах всё ещё жила та самая тоска, что поселилась там после гибели матери. Работал он наравне со взрослыми — и в колхозе, и дома, и соседям помогал. Мужики в деревне поговаривали: «Ветровский Гришка — золотые руки, весь в отца».
Маруся пошла в школу. Семь лет исполнилось ей весной, и первого сентября она впервые переступила порог берёзовской начальной школы — старой, бревенчатой, с облупившейся краской на крыльце. Учительницу в деревню прислали новую, из района, потому что прежняя, старая Марья Ивановна, умерла прошлой зимой от воспаления лёгких.
Вера Андреевна появилась в Берёзовке в конце августа, когда листья только начинали желтеть, а по утрам уже стелились туманы. Алексей видел её мельком — высокая, тонкая, в простом ситцевом платье, с русой косой, уложенной вокруг головы. Она остановилась у Надежды Степановны, потому что школьный дом ещё не привели в порядок — крыша текла, стёкла в окнах были выбиты.
— Училка новая, — сказала как-то Степановна, заглянув к Ветровым вечерком. — Хорошая девка, учёная, а глаза печальные. Видать, и её война не обошла. Муж-то у неё погиб в сорок третьем под Орлом. Осталась одна, как перст.
Алексей промолчал. Своё горе он носил в себе, как носит солдат незаживающую рану — бережно и молчаливо. Аня снилась ему почти каждую ночь. Снилась молодой, смеющейся, с белым платочком на голове. И просыпался он всегда с одним и тем же чувством — пустоты и вины. За то, что жив, за то, что не уберёг, за то, что время идёт, а боль не уходит.
Осень выдалась тёплой. Алексей заканчивал ремонт в доме — перестелил полы, починил крыльцо, вставил новые стёкла в окнах. По вечерам сидел с детьми, проверял у Григория уроки, слушал, как Маруся читает по слогам. И вроде бы всё налаживалось.
Но однажды, в середине октября, в дверь постучали.
— Ветровы дома? — раздался звонкий, молодой голос.
Алексей открыл. На пороге стояла Вера Андреевна, в пальто не по размеру, с большой стопкой тетрадей в руках. Щёки её разрумянились с морозца, глаза блестели.
— Здравствуйте, Алексей Петрович. Я к вам по делу. Григорий в последнее время уроки пропускать стал, а мне нужно с вами поговорить. Можно?
Алексей посторонился:
— Проходите, Вера Андреевна. Раздевайтесь. Чай будем пить.
Она вошла, оглядела горницу, задержала взгляд на фотографии Анны под иконой, на чисто вымытом полу, на аккуратно застеленных кроватях.
— У вас хорошо, — сказала тихо. — По-домашнему.
— Стараемся, — ответил Алексей, ставя чайник на печь. — Садитесь, гостьей будете.
Маруся, сидевшая за столом с букварём, смотрела на учительницу во все глаза. Григорий, который чинил отцовский ремень, при появлении Веры Андреевны напрягся и уткнулся в работу, делая вид, что никого не замечает.
— Григорий, — позвала учительница мягко, — ты почему в школу не ходишь? Третью неделю через день пропускаешь. Маруся вон каждый день бегает, а ты?
— Дела есть, — буркнул Григорий, не поднимая головы.
— Какие дела важнее учёбы? Ты способный парень, я по твоим старым тетрадям видела. Если так пойдёт, ты программу запустишь, а осенью в районную школу не поступишь.
— А я никуда поступать не собираюсь, — отрезал Григорий. — Мне работать надо. Тятька один не тянет.
Алексей, который как раз ставил на стол кружки, замер. Потом медленно повернулся к сыну:
— Гриша, ты это о чём?
— О том, — Григорий встал, отбросив ремень. — Ты с утра до ночи в колхозе, я тут за хозяина. Дрова колоть, воду носить, за скотиной смотреть, за Маруськой приглядывать. Когда мне учиться? И так грамоты хватит.
— Хватит? — переспросила Вера Андреевна, и в голосе её послышалась такая горечь, что Григорий невольно поднял глаза. — Ты знаешь, Гриша, сколько таких, как ты, после войны без образования осталось? А страна строить что будет? Ты думаешь, век на дровах да на воде просидишь? Время другое идёт, техника скоро в колхозах появится, трактора, комбайны. А ты с четырьмя классами куда пойдёшь?
— А мой отец вообще без школы всю войну прошёл, — упрямо буркнул Григорий.
— Твой отец — герой, — тихо сказала Вера Андреевна. — Но он бы сам тебе сказал, что грамота нынче — тоже оружие. Не хочешь для себя — для Маруськи учись. Чтоб она на тебя смотрела и знала: брат у неё не просто работник, а человек с головой.
Повисла тишина. Григорий стоял, сжав кулаки, и смотрел в пол. Маруся замерла с открытым ртом. Алексей молчал, поражённый не столько словами учительницы, сколько тем, как она их сказала — без назидания, без крика, с какой-то щемящей болью в голосе.
— Ладно, — вдруг выдохнул Григорий. — Завтра приду. Все уроки сделаю.
— Вот и хорошо, — улыбнулась Вера Андреевна. Улыбка у неё оказалась тёплой, совсем молодой, несмотря на усталые глаза. — А теперь давайте чай пить. Устала я сегодня, вторую смену вела, первоклашек учила писать.
Она сняла пальто, оставшись в простой кофточке с брошкой на вороте, и Алексей вдруг заметил, какая она тонкая, почти прозрачная, и как идёт ей эта скромная брошка — красный цветочек из стекла.
Чай пили вчетвером. Вера Андреевна рассказывала о школе, о том, как трудно с бумагой и учебниками, о том, что весной обещали прислать новые парты. Маруся засыпала её вопросами, Григорий молчал, но уже не хмурился, а поглядывал на учительницу с любопытством.
Когда она ушла, Алексей долго сидел у стола, глядя на остывший чайник.
— Хорошая она, — сказала Маруся, зевая. — Добрая.
— Добрая, — эхом отозвался Григорий, и в голосе его послышалось что-то новое, несвойственное.
Алексей перевёл взгляд на сына и вдруг с удивлением понял, что Григорий смотрит на дверь, в которую вышла учительница, и взгляд этот — не мальчишеский, а совсем взрослый, мужской.
— Спать идите, — сказал он резче, чем хотел. — Завтра рано вставать.
С того вечера Вера Андреевна стала заходить часто. То книгу принесёт для Григория, то Марусе тетрадку с заданиями, то просто — посидеть, поговорить, отогреться душой в этом чистом, ухоженном доме, где пахло хлебом и детством.
Алексей ловил себя на том, что ждёт этих визитов. Ждёт её смеха, её рассказов о школе, её взгляда — внимательного, доброго, чуть печального. Он гнал эти мысли, напоминал себе об Ане, о том, что нельзя, что нет права, что война в душе ещё не кончилась. Но сердце не слушалось.
Однажды, в конце ноября, Вера задержалась допоздна — чинили с Григорием керосинку, которая всё время коптила. Маруся уже спала, укрывшись отцовской шинелью. Григорий возился с фитилём, сосредоточенно хмуря брови. Вера стояла рядом, поправляла ему руку, и Алексей вдруг заметил, как близко они стоят, как сын смотрит на неё — снизу вверх, с обожанием и робостью.
— Ну вот, теперь горит, — сказал Григорий, когда керосинка зажглась ровным, спокойным светом. — Спасибо, Вера Андреевна.
— На здоровье, Гриша, — улыбнулась она. — Ты молодец, быстро схватываешь.
— А можно я вас провожу? — выпалил Григорий и тут же покраснел до корней волос. — Темно на улице, а у вас фонарика нет.
Вера посмотрела на Алексея. Тот кивнул:
— Проводи, сынок. Я за Марусей пригляжу.
Они ушли. Алексей стоял у окна и смотрел, как две фигуры — высокая, тонкая, и чуть пониже, коренастая, — идут по тёмной улице, освещаемые жёлтым светом из соседних окон. Григорий что-то говорит, размахивая руками, Вера слушает, наклонив голову.
И в груди у Алексея что-то кольнуло. Остро, больно, неожиданно.
«Глупости, — сказал он себе. — Мальчишка, влюбился в учительницу. Бывает. Перерастёт».
Но той ночью Аня пришла к нему во сне не как обычно. Она стояла в стороне, молчала и смотрела на него с тихой грустью. А проснувшись, Алексей долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал о том, что жизнь, оказывается, умеет ставить такие задачи, перед которыми война — лишь цветочки.
Утром он вышел во двор колоть дрова. Григорий возился в сарае, Маруся убежала в школу. Солнце только поднималось над лесом, обещая морозный, ясный день.
— Тять, — вдруг окликнул его Григорий, выходя из сарая. — А как ты мамку встретил? Ну, когда молодые были?
Алексей опустил топор. Вопрос застал врасплох.
— В клубе, — ответил он не сразу. — На танцах. Она в белом платье была, с лентой в косе. Я как увидел — всё, пропал.
— А она?
— Она сначала не смотрела. Гордая была. А потом я её через речку переносил, когда мост сломался. Она испугалась, за шею меня обхватила — и всё, прикипела.
Григорий улыбнулся — редко, неуверенно:
— Красиво.
— Красиво, — согласился Алексей. — А ты чего спрашиваешь?
— Да так, — пожал плечами сын и ушёл обратно в сарай.
Алексей постоял, глядя ему вслед, и снова взялся за топор. Колол дрова и думал: «Господи, только бы не наделал глупостей. Только бы не повторил мою судьбу. Слишком рано, слишком больно».
Он ещё не знал тогда, что судьба уже готовит им всем такие повороты, перед которыми меркнут любые отцовские страхи. И что имя «Вера» станет для их дома не просто именем, а испытанием — на верность, на честь, на право называться людьми.
***
Весна сорок седьмого выдалась ранней и дружной. Снег сошёл уже к концу марта, и по Берёзовке потекли говорливые ручьи, неся с собой запах талой воды и надежды. Алексей заканчивал во дворе новые сани — старые совсем развалились за зиму, — когда во дворе появилась запыхавшаяся Надежда Степановна.
— Алёша! Беда! — крикнула она ещё с порога. — Гришка твой... в районе... драка была... Милиция приехала!
Молоток выпал из рук Алексея.
— Где он? Цел?
— В больнице он, в Ключёвке. Сказывают, с какими-то чужими подрался, избили его сильно. Верка Андреевна там, она и прислала весточку.
Алексей бросил всё, наскоро объяснил Марусе, чтоб сидела у Степановны, и через полчаса уже трясся в попутной телеге до районного центра. Сердце колотилось где-то у горла, мысли путались.
В больнице ему указали палату на втором этаже. Григорий лежал на койке у окна — лицо в ссадинах, под глазом огромный синяк, рука забинтована. Рядом сидела Вера Андреевна — бледная, с красными глазами, но спокойная.
— Что случилось? — с порога спросил Алексей, подходя к сыну.
Григорий отвернулся к стене.
— Я скажу, — Вера поднялась. — Он встретил его. Того немца.
У Алексея перехватило дыхание.
— Как? Где?
— В районе, на базаре. Григорий пошёл соль купить, а там... этот. Старый уже, в гражданском, но Гриша узнал сразу. По лицу, по глазам. Он на него и кинулся. А с немцем двое своих были, молодые. Они Гришу... — голос её дрогнул. — Хорошо, люди подоспели, разняли. Немца того в милицию забрали, а Гришу сюда.
Алексей сел на край кровати. Григорий не оборачивался.
— Сынок, — тихо сказал он. — Посмотри на меня.
Григорий медленно повернул голову. В глазах его стояли слёзы, но не боли, а ярости.
— Я его узнал, тять. Сразу. Он, гад, ещё и ухмыльнулся, когда увидел меня. Спросил: «Это ты тот мальчик, что кусался?» А я... я не сдержался.
— В милиции что говорят?
— Говорят, разберутся, — ответила Вера. — Немец этот, оказывается, здесь и живёт с сорок пятого. Пленный был, работал на лесоповале, а после войны остался. Женился на нашей, вдове. И никто не знал, что он в оккупации здесь был. Он имя сменил, документы подделал.
Алексей сжал кулаки так, что побелели костяшки. Перед глазами встала Аня — живая, тёплая, с белым платочком на голове. А потом — мёртвая, на полу, с разбитой головой.
— Ты не должен был один, — сказал он глухо. — Ты должен был мне сказать.
— А что бы ты сделал? — Григорий сел на кровати, застонав от боли в рёбрах. — Пошёл бы в милицию? Написал бы заявление? А они бы его посадили на год, на два, а потом выпустили? Он мамку убил, тять! Убил!
— Я знаю, — Алексей положил руку на плечо сыну. — Знаю. Но самосудом мы ничего не решим. Ты себя покалечил, а он, может, уже на свободе. Так нельзя.
— А как можно?
Вера Андреевна шагнула вперёд:
— Гриша, послушай. Я сегодня же поеду в прокуратуру. У меня есть знакомые, есть документы. Я всё расскажу, я свидетельницей буду. Мы его достанем законом.
Григорий посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом:
— Зачем вам это, Вера Андреевна? Вы же не наша, вы чужая.
Вера вспыхнула, но ответила твёрдо:
— Я не чужая. Я вас всех... я вас люблю. Всех троих.
Тишина повисла в палате такая, что слышно было, как за окном капает с крыши. Алексей замер, не веря своим ушам. Григорий побледнел ещё больше, если это было возможно.
— Что? — переспросил он шёпотом.
Вера подошла к окну, встала спиной:
— Я люблю Алексея Петровича. Давно уже. С той самой осени, как приехала. И молчала, потому что боялась. Боялась тебя, Гриша, боялась памяти Анны, боялась себя. А сегодня, когда ты лежал здесь, когда я думала, что могу тебя потерять... я поняла, что врать дальше нельзя.
Алексей встал. В голове гудело, как после контузии.
— Вера... ты чего? Ты погоди...
— Нет, Алексей, не погожу. — Она обернулась, и глаза её горели решимостью. — Я два года ждала. Два года смотрела, как ты мучаешься, как детей поднимаешь, как ночами не спишь. Два года молчала, потому что Гриша... потому что он ко мне... — она запнулась, но договорила: — Потому что я видела, как он на меня смотрит. И боялась ему сделать больно.
Григорий сидел на койке белый, как мел. Рука его, забинтованная, дрожала.
— Вы... вы про меня? — спросил он еле слышно. — Вы знали?
— Знала, Гриша. Прости. Я не хотела, чтобы так вышло. Ты хороший, ты замечательный, ты вырастешь и встретишь свою любовь. А я... я полюбила твоего отца.
Алексей шагнул к ней:
— Вера, ты понимаешь, что говоришь? У меня дети, у меня жена погибшая, у меня Гриша...
— А у меня никого, — перебила она. — Совсем никого. Война забрала всех. Я думала, что и сердце моё умерло. А оно ожило. Здесь, в Берёзовке. Ожило и болит.
Григорий вдруг резко встал, зашатался, схватился за спинку кровати:
— Я пойду.
— Куда? — Алексей бросился к нему.
— Выйду. Подышу. — Он отстранил отца, доковылял до двери и вышел, оставив их вдвоём.
Вера опустилась на стул, закрыла лицо руками:
— Я всё испортила. Всё, что можно было. Прости меня, Алёша.
Алексей стоял посреди палаты, и в голове его крутилась только одна мысль: «Аня, что мне делать? Что мне делать, Аня?»
— Я не знаю, Вера, — сказал он наконец. — Я ничего не знаю. Я два года жил только детьми. Я не думал... я не позволял себе думать.
— А сейчас?
— А сейчас я не знаю, что будет с Гришей. Он тебя... он любит. По-настоящему, по-первому.
— Я знаю, — тихо ответила Вера. — И поэтому я уеду. В город, в область. Переведусь в другую школу. Так будет лучше.
— Лучше для кого?
— Для всех. Для Гриши — чтобы он не мучился. Для тебя — чтобы ты не выбирал. Для меня — чтобы не видеть, как ты страдаешь.
Она поднялась, надела пальто, висевшее на спинке стула, и пошла к двери. Алексей схватил её за руку:
— Постой. Не делай глупостей.
— Это не глупость, Алексей. Это единственное правильное решение.
Она вышла. А он остался стоять посреди пустой палаты, слушая, как капает вода за окном, и чувствуя, как рушится мир, который он так долго и трудно строил.
Григорий нашёлся через час. Сидел на берегу реки, смотрел на тёмную воду и даже не обернулся, когда отец подошёл.
— Уйди, тять.
— Не уйду.
— Уйди, говорю. Я тебя ненавижу.
— За что?
— За всё. За то, что ты живой, а мамка нет. За то, что она на тебя смотрит. За то, что я... я никто.
Алексей сел рядом на холодную землю:
— Ты не никто. Ты мой сын. Ты мамкин сын. Ты — Ветров. И запомни: женщину, которую ты любишь, нельзя заставить любить себя. Ни силой, ни злобой, ни жалостью. Она или любит, или нет.
— А она любит тебя.
— Может быть, — тихо сказал Алексей. — Но я не знаю, что с этим делать. Потому что я всё ещё люблю твою мать. И никогда не перестану.
Григорий повернул голову, посмотрел на отца долгим, тяжёлым взглядом:
— А если бы мамка была жива, ты бы... ты бы посмотрел на другую?
— Нет. Никогда.
— Тогда почему сейчас можно?
— А сейчас нельзя, — Алексей поднялся, протянул сыну руку. — Поэтому Вера уезжает. Насовсем.
Григорий замер:
— Что?
— Она сказала. Переводится в другую школу. Чтобы ты не мучился.
Мальчишка вскочил, лицо его исказилось:
— Зачем? Я не хочу, чтобы она уезжала! Я... я справлюсь. Я переживу.
— Ты уверен?
Григорий стоял, сжимая кулаки, глядя на отца с такой мукой, что у Алексея сердце разрывалось.
— А если я не справлюсь? — спросил он вдруг совсем тихо, по-детски.
— Тогда мы будем справляться вместе. Мы — семья. Мы Ветровы. Мы всё выдержим.
Григорий молчал долго. Потом шагнул к отцу и уткнулся лбом ему в плечо:
— Тять, я дурак.
— Нет, сынок. Ты просто живой.
Они стояли на берегу, обнявшись, а над ними плыли облака, и где-то далеко кричали грачи, вернувшиеся с юга.
Вера не уехала. Через три дня Григорий сам пришёл к ней в школу, дождался после уроков и сказал всего одну фразу:
— Оставайтесь, Вера Андреевна. Я не буду мешать. Вы... вы делаете тятьку живым.
А потом развернулся и ушёл, не дав ей ответить.
Алексей узнал об этом от самой Веры вечером того же дня. Она пришла, как прежде, — с тетрадками, уставшая, но с другим, новым светом в глазах.
— Гриша был у меня, — сказала она просто.
— Знаю.
— И что нам теперь делать?
Алексей долго молчал. Потом подошёл к полке, снял фотографию Анны, подержал в руках и поставил обратно.
— Жить, — ответил он. — Жить дальше. Она бы этого хотела.
Вера шагнула к нему, и впервые за два года Алексей не отстранился, не спрятал взгляд. Он обнял её — осторожно, будто боясь разбить, — и почувствовал, как тепло разливается по груди, согревая то, что он считал навсегда замёрзшим.
Григорий видел это в окно. Стоял во дворе, смотрел на две фигуры в горнице и улыбался. Криво, горько, но улыбался.
— Прости, мам, — прошептал он в темнеющее небо. — Я стараюсь. Мы все стараемся.
Эпилог
1949 год. Берёзовка встречает осень золотом листвы и запахом печёных яблок.
Григорий Ветров уезжает в город — поступать в техникум. Он вырос, возмужал, стал косая сажень в плечах. Провожать его вышли всем селом.
— Учись, сынок, — Алексей обнимает сына на прощание. — Мы с Верой Андреевной приедем на каникулы. И ты пиши.
— Напишу, тять. — Григорий смотрит на отца, на Веру, стоящую чуть поодаль с Марусей за руку, и в глазах его — покой, которого не было долгие годы. — Вы тут без меня... берегите себя.
— И ты береги.
Григорий забирается в кузов попутной полуторки, машет рукой. Машина трогается, увозя его в новую жизнь.
Вера подходит к Алексею, берёт под руку:
— Не волнуйся. Вырастет — ещё спасибо скажет.
— Скажет не скажет, — вздыхает Алексей. — Главное, чтобы человеком вырос.
— Вырос, — тихо говорит Вера. — Ты сам его таким сделал.
Они идут обратно в дом. Маруся бежит впереди, размахивая букварём. На крыльце останавливается, оборачивается:
— Тять, а мамка на небе видит, какой Гриша молодец?
— Видит, доченька, — отвечает Алексей. — Всё видит.
Он поднимает голову к небу, где плывут редкие облака, и на мгновение ему кажется, что он видит её — Аню, в белом платочке, улыбающуюся им сверху.
— Жди меня, и я вернусь... — шепчет он одними губами. — Только очень жди.
Вера сжимает его руку. И они входят в дом.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: