Поезд дальше не шёл. Пути обрывались в чёрной воде, и эшелон с победителями замер посреди развороченной станции, но сержанта Ветрова сейчас волновало только одно — два года от его жены Анны не было ни одной весточки. А впереди была Берёзовка, где его никто не ждал.
Поезд дальше не шёл. Пути обрывались в чёрной воде, и эшелон с победителями, пропахший порохом и махоркой, замер посреди развороченной станции, названия которой никто не мог прочесть на уцелевшей табличке.
Алексей Петрович Ветров, сержант запаса, трижды раненный и дважды контуженный, спрыгнул на щебёнку первым. Сапоги увязли в грязи пополам с угольной пылью. Май сорок пятого выдался тёплым, но здесь, среди руин, казалось, всё ещё веяло мёртвым холодом войны.
— Дальше пешком, мужики, — крикнул он в сторону вагона. — Кто куда, а я на Берёзовку. Через лес, напрямик. Полста вёрст, за день управлюсь.
Из тамбура, придерживая пустой рукав шинели, спустился Иван Стрельцов — земляк из соседнего района. Глаза у Ивана были нехорошие, белые какие-то, обморочные. Всю дорогу от самой границы он молчал, только смотрел в одну точку.
— Вань, ты как? — Алексей тронул его за плечо. — Может, вместе пойдём? Нам с тобой по пути до развилки.
Иван дёрнулся, словно очнулся от сна, и усмехнулся криво:
— А чего мне идти, Лёша? Письмо мне от жинки пришло ещё в госпитале, в сорок четвёртом. Не жди, пишет, Ваня. Ушла я к одному, к проходимцу тыловому, пока ты кровь проливал. Сына забрала. Так что нет у меня больше дома.
Он вытащил кисет, долго и бестолково крутил цигарку трясущимися пальцами.
— А ты иди. Ты иди, Лёха. Твоя Аня — она другая. Она ждала, я знаю. Детей у вас двое? Гришка да Маруська?
Алексей кивнул, пряча глаза. Он сам не получал писем уже два года. Последнее пришло ещё под Сталинградом, в окопах. Аня писала, что немцы подходят к их району, что она уводит детей к дальним родственникам, в лесную деревню, где тихо. С тех пор — ни строчки. Он писал на старый адрес, писал через военкомат, писал соседям — ответа не было. Молчание длиною в два года выжгло в душе такую же чёрную дыру, как эта станция после бомбёжки.
— Ты это брось, — хлопнул он Ивана по спине. — Может, и неправда то письмо. Бабы дуры, сами не знают, что пишут, когда страшно. Пойдём со мной. Погостишь, отдохнёшь, а там видно будет.
Иван мотнул головой и зашагал в другую сторону — к полуразрушенному вокзалу, где уже курили такие же потерянные люди.
Алексей поправил вещмешок, где лежали банка тушёнки, кусок сала, завернутый в газету, и детские гостинцы — три куска сахара да пара леденцов, что дали в санчасти. Сахар он берёг пуще патронов.
Тропа через лес была знакома с детства. Здесь они с Аней мальчишками и девчонками бегали по грибы, здесь целовались тайком под старой сосной. Теперь сосна стояла, обгоревшая снизу, а тропу перегораживали свежие пни — кто-то уже пилил лес на восстановление.
Чем ближе к Берёзовке, тем тяжелее становилось дышать. Не от усталости — от мыслей. Что он там увидит? Немцы стояли в этих краях почти год. Деревню могли спалить дотла, людей угнать. Или того хуже — перестрелять. А если Аня жива? Если она ждала, верила, молилась за него все эти проклятые годы?
Он гнал от себя слова Ивана про предательство, но червячок сомнения точил сердце. Два года молчания — это не месяц и не два. Что могло случиться? Почему ни одной весточки?
Солнце клонилось к закату, когда лес кончился. Алексей вышел на опушку и замер.
Внизу, в распадке, лежала Берёзовка. Целая, не тронутая пожаром. Крыши торчали, и даже трубы дымили. Живая деревня.
Сердце бешено заколотилось. Он сбежал с пригорка, чуть не упав, перепрыгнул через ручей и вышел на околицу. Первая изба — тётки Матрёны — стояла на месте, только забор повален. Вторая, третья... А вот и его дом. Крайний, у самого леса, с синими ставнями.
Ставни были закрыты.
Алексей подошёл к калитке, толкнул — заперто изнутри на щеколду. Тогда он перелез через плетень, как в детстве, и ступил во двор. Тишина. Курятник пуст, собачьей будки нет. Крыльцо скрипнуло под сапогами.
Дверь в сени оказалась не заперта. Он вошёл в полумрак, пахнуло сыростью и затхлостью — так пахнет в домах, где долго не живут люди. Нащупал ручку горницы, толкнул.
Внутри было пусто. Стол, лавка, печь. На столе — глиняная кружка, перевёрнутая вверх дном. На полке у иконы — пожелтевшая фотография: он сам, Аня, Гришка маленький на руках, Маруська в крестильной рубашке. И больше ничего.
Алексей сел на лавку, не чувствуя ног. Два года он шёл к этому дому, два года выживал в аду, чтобы вернуться в пустоту.
Сзади скрипнула дверь.
— Кого там леший принёс? — раздался старческий, дребезжащий голос. — А ну выходи, не то кочергой огрею!
Он обернулся. На пороге стояла Надежда Степановна, соседка, согнутая годами пополам, но с кочергой наизготовку.
— Степановна... это я, Алексей. Ветров Алёшка.
Кочерга со звоном упала на пол. Старуха всплеснула руками, шагнула к нему и вдруг заплакала — навзрыд, по-бабьи, зажимая рот ладонью.
— Алёшенька... Живой... Господи, спаси и сохрани... А мы уж и не чаяли, не чаяли...
Она повисла у него на шее, и он чувствовал, как трясутся её худые плечи.
— Степановна, где они? Где Аня? Где дети?
Старуха отстранилась, вытерла слёзы грязным фартуком и посмотрела на него с такой жалостью, что у Алексея оборвалось сердце.
— Ты присядь, сынок. Присядь, родимый. Разговор у меня к тебе долгий и горький.
— Говори сейчас. — Он сжал её руку. — Жива Аня? Жива?
Надежда Степановна перекрестилась, глядя на икону в углу, и тихо, но твёрдо сказала:
— Нету Ани, Алёша. Нету нашей Аннушки. Геройской смертью она погибла. За детей своих, за Гришку и Марусю, жизнь отдала.
***
— Как... погибла? — голос Алексея сел, превратился в хриплый шёпот. — От бомбы? От пули?
Надежда Степановна опустилась на лавку рядом с ним, руки её, узловатые, в тёмных венах, беспокойно теребили край фартука.
— Садись, Алёша. Долго рассказывать. Да и не знаю я, с чего начать... Господи, как же ты вовремя-то, а мог бы и опоздать. Дети-то... Гришенька с Марусей в районном детдоме, в Ключёвке. Уж третий месяц, как их туда определили.
Алексей вскочил, заметался по горнице, как зверь в клетке.
— Какой детдом? Зачем? Я им отец! Живой отец! Забрать надо сейчас же, немедля!
— Погодь, не гони коней, — остановила его старуха. — Не заберёшь ты их сегодня. До Ключёвки сорок вёрст, а уж ночь на дворе. Да и не пустят тебя в детдом без документов, без справок. Завтра поедешь, с утра пораньше. А сейчас сядь да послушай. Ты про Аню-то знать должен. Всё знать должен.
Он замер у окна, глядя в темнеющую улицу. Плечи его, привыкшие к сорокакилограммовой выкладке, мелко вздрагивали.
— Рассказывай, Степановна.
— Немцы пришли в октябре сорок первого, — начала старуха глухо, будто сама себя заставляла вспоминать. — До этого наши драпали, что твои зайцы. А мы, бабы с малыми детями, куда побежишь? В лес? А там зима, голод. Остались мы. Аня твоя с детьми тоже здесь была, никуда не уходила. Говорила: «Куда я от своего дома? Лёша вернётся, а дома нет». Дом наш, вишь, уцелел, потому что в нём немецкий офицер постояльцем жил. Штабной, не строевой. Фамилию не выговорить, но мужик был уже пожилой, лет под пятьдесят. Он нас, баб, не трогал, а на детей косился зло. Особенно на Гришку твоего. Гришка-то у нас парень видный, рослый не по годам, глаза синие, как у тебя. А у этого немца, видать, своих таких же дома осталось. Только злой он был, как цепной пёс. Всё орал, чтоб дети под ногами не путались, чтоб по-немецки учились говорить.
— Аня терпела? — глухо спросил Алексей.
— А куда денешься? Терпела. Детей в подпол прятала, когда немец в доме. Они там сидели тихо, как мыши. Гришка мать слушался, Марусю берёг. Он, Алёша, мужиком в те годы стал, хоть и двенадцать всего было. В лес бегал, хворост собирал, с ребятами в овраге картошку мёрзлую искали. Аня всё надеялась, что немцы скоро уйдут. И ушли бы, да не все. Когда наших погнали, этот штабной засобирался, а перед уходом... — Надежда Степановна снова перекрестилась. — Перед уходом учинил обыск. На чердак полез, в подпол заглянул. Увидел там наши запасы — мешок картошки да банку с салом, что Аня схоронила к Пасхе. И озверел. Кричит, что мы русские свиньи, что партизанам еду носим, что всех перестреляет.
— И что Аня? — Алексей стиснул подоконник так, что побелели костяшки.
— Аня... Аня, царствие ей небесное, встала перед ним и говорит: «Это детям. Это моим детям. Вы своих-то, поди, кормите, а наших за что морить?» Он как замахнётся на неё... А Гришка из подпола выскочил, как волчонок, и вцепился немцу в руку. Укусил, кровища хлещет. Немец взревел, отшвырнул его, схватил винтовку... — Голос старухи прервался, она прижала ладонь ко рту, пережидая спазм.
Алексей стоял неподвижно, только желваки ходуном ходили под небритой щетиной.
— Аня грудью закрыла Гришку. Она заслонила их, Алёша. И он... он ударил её прикладом. Один раз, второй... Она упала, а он пнул и ушёл. Немцы уже уходили, машины тарахтели на дороге. Мы, бабы, выскочили, подняли её, в дом занесли. А она только шептала: «Детей... детей не троньте... Лёше скажите... что ждала...» И к вечеру отошла. Без крови, без ран, без ничего. Душа, видать, не вынесла.
В горнице стало тихо. Слышно было, как за окном ветер шевелит солому на крыше, да где-то далеко брешут собаки.
— Гришка этот день не плакал, — продолжала старуха. — Молчал, как каменный. А назавтра, как немцы ушли, он в комендатуру нашу новую пошёл, к капитану, и говорит: «Дяденька капитан, я того немца знаю, я его найти могу, он в ту сторону уехал». Капитан посмотрел на пацана, погладил по голове и говорит: «Ищи, сынок, только не сейчас. Война ещё не кончилась. Вот кончится — тогда и ищи». И дал ему банку тушёнки. Гришка тушёнку домой принёс, Маруську кормил, а сам всё в ту сторону, где немцы ушли, смотрел.
Алексей повернулся. Глаза его были сухими, но такими страшными, что Надежда Степановна невольно отодвинулась.
— Где похоронена Аня?
— На сельском кладбище, под берёзкой, у самого входа. Мы крест поставили, пока не до памятника. А весной Гришка цветов насажал, полянку всю засадил. Он каждый день туда бегал, пока их в детдом не забрали. А забрали, потому что кормить нечем стало. У меня самой ни кола ни двора, одна картошка, да и та гнилая. А у них ни отца, ни матери. Комиссия приезжала, забрали. Ты уж прости, Алёша, не уберегла я их.
— Ты-то здесь при чём? — глухо сказал Алексей. — Ты жизнь свою на них положила, спасибо тебе.
Он подошёл к старухе, наклонился и поцеловал её в морщинистый лоб. Та всплеснула руками, засуетилась:
— Да что ты, что ты, Господь с тобой... Пойдём ко мне, я тебя хоть щами накормлю, да баньку истоплю. А здесь не моги, здесь холодрыга, печь нетоплена.
— Нет, Степановна. Я здесь ночевать буду. В своём доме.
Она поняла, перечить не стала. Только вздохнула тяжело, поднялась, покряхтывая, и пошла к двери. На пороге обернулась:
— Ты это... ты завтра к детям езжай. Они тебя ждут. Гришка всё спрашивал: «А тятька живой? А тятька вернётся?» Я говорила: вернётся, сынок, такой человек, как твой батя, не может не вернуться.
Дверь за ней закрылась. Алексей остался один в темноте.
Он не зажигал свет. Снял шинель, повесил на гвоздь, где когда-то висела Анина телогрейка. Подошёл к печи, открыл заслонку — пусто, холодно. На полке, за иконой, нащупал спички. Чиркнул — жёлтый огонёк выхватил из темноты угол стола, фотографию в рамке.
Он взял её в руки. Аня, совсем молоденькая, в белом платочке, прижимает к груди спелёнатого Гришку. А он, Алексей, стоит рядом, руку ей на плечо положил, улыбается во весь рот. Свадьба у них была бедная, после голодного года, но весёлая.
Спичка обожгла пальцы, погасла.
Алексей сел на пол, прислонившись спиной к тёплой ещё за день печи, и закрыл глаза. Из-под век медленно, по одной, выползли две слезы и потерялись в щетине.
Он просидел так до рассвета. А когда за окном засеро, поднялся, умылся ледяной водой из ведра, натянул гимнастёрку, сунул за пазуху фотографию и банку тушёнки из вещмешка и вышел во двор.
Надо было ехать в Ключёвку. За детьми. За Гришкой и Марусей. За тем, ради чего Аня отдала жизнь.
***
Дорога до районного центра заняла почти полдня. Сначала Алексей шёл пешком вдоль разбитой грунтовки, где изредка проезжали полуторки с лесом или углём, потом его подобрал попутный обоз — две подводы с мешками, возвращавшиеся с базара. Возчик, мужик с седой щетиной и хитрым прищуром, всю дорогу молча курил самокрутку и только изредка сплёвывал под колёса. На расспросы Алексея отвечал односложно: война, мол, всех уравняла, и у него самого трое в могилах, а двое в детдомах, так что не жалуйся, служивый, живи, раз живой.
Ключёвка встретила Алексея запахом гари и свежего тёса. Война почти не тронула этот тыловой городок, но разруха добралась и сюда — облупленные стены, заколоченные окна, очереди за хлебом у пустых витрин. Детдом нашли не сразу — он прятался в конце улицы Ленина, в бывшем купеческом особняке с выщербленными львами у крыльца.
Алексей поднялся на крыльцо, толкнул тяжёлую дверь. В коридоре пахло щами и хлоркой, из-за дверей доносился детский гомон. Он постучал в первую попавшуюся дверь с табличкой «Заведующая».
— Войдите, — раздалось оттуда.
За столом, заваленном бумагами, сидела женщина лет сорока, с острым усталым лицом и седыми прядями, выбившимися из-под платка. Поверх кофты — застиранный халат, на рукаве — чёрная траурная повязка.
— Вы к кому, товарищ военный? — спросила она, поднимая глаза.
— Я Ветров Алексей Петрович, сержант запаса, — отчеканил он, как в военкомате. — Приехал за детьми. За Григорием и Марией Ветровыми. Это мои.
Женщина медленно отложила карандаш, всмотрелась в его лицо. Что она там увидела — Бог весть, но взгляд её изменился, стал мягче.
— Ветровы? Из Берёзовки? — переспросила она. — Садитесь, товарищ Ветров. Я Антонина Сергеевна, заведующая.
Алексей присел на краешек стула, сжимая пилотку в руках.
— Документы ваши можно? Красноармейская книжка, справка о демобилизации?
Он выложил на стол всё, что было. Антонина Сергеевна долго листала, сверяла печати, потом вздохнула.
— По документам вы отец. Только мы детей уже три месяца назад по суду оформили как круглых сирот. Мать погибла, отец без вести пропал. Вы бы раньше, товарищ Ветров. Раньше бы...
— Я с фронта только вчера вернулся, — перебил он, чувствуя, как закипает внутри злость. — Я два года к ним пробивался. Где они? Дайте мне их увидеть.
Заведующая помолчала, потом решительно встала:
— Пойдёмте. Но предупреждаю сразу — Григорий у нас на особом счету. Трудный подросток, драчливый, с начальниками не считается. Вчера опять подрался — разбил нос сыну завхоза. Тот постарше, а Григорий его уделал. За что — не говорит.
— За что? — машинально переспросил Алексей.
— Говорит, за мамку, — тихо ответила Антонина Сергеевна. — А подробностей не знаем. Может, вы узнаете.
Они вышли в коридор, прошли мимо классов, где гудели голоса, и остановились у высокой двери в торце здания.
— Здесь у нас жилая комната для старших мальчиков, — пояснила заведующая. — Григорий сейчас там, отбывает наказание — без прогулки.
Она отворила дверь. В большой комнате с высокими потолками стояло с десяток железных кроватей, заправленных серыми одеялами. У окна, спиной к двери, сидел на подоконнике мальчишка в слишком длинной, не по росту, сатиновой рубахе. Он не обернулся на скрип двери.
— Григорий, — позвала Антонина Сергеевна. — К тебе пришли.
Мальчишка медленно повернул голову. И у Алексея оборвалось сердце.
Это был Гришка. Его сын. Только не тот пухлощёкий карапуз с фотографии, а худой, жилистый подросток с острыми скулами и твёрдым, немигающим взглядом синих-синих глаз. Алексеевых глаз. Взгляд этот был взрослым, тяжёлым, как у солдата, пережившего больше, чем положено в его возрасте.
— Здравствуй, Гриша, — сказал Алексей и шагнул вперёд.
Григорий спрыгнул с подоконника, сделал шаг навстречу и замер. Лицо его дрогнуло, но он сдержался, стиснул зубы.
— Здравствуйте, — ответил он глухо. — Вы кто?
Алексей растерялся. Он ожидал всего — слёз, криков, объятий, но не этого ледяного тона.
— Я отец твой. Я вернулся, сынок.
Григорий медленно, очень медленно подошёл ближе. Остановился в двух шагах, вглядываясь в лицо отца так, будто пытался узнать его сквозь толщу лет.
— Отец, — повторил он. — А где ты был, отец, когда мамку убивали? — голос его сорвался, но он тут же взял себя в руки. — Когда немцы в доме жили, где ты был? Когда она нас в подполе прятала от этого гада, ты где был? Письма писал? А мы не получали. Мамка плакала ночами, думала, ты погиб.
Каждое слово било наотмашь. Антонина Сергеевна, стоявшая в дверях, тихо вышла, прикрыв створку.
— Я не мог, сынок, — глухо сказал Алексей. — Я под Сталинградом лежал, в госпитале, потом снова в бой. Я писал, много писал. Вам не доходило?
— Не доходило, — Григорий отвернулся, уставился в окно. — Ни одного письма. А мы ждали. Я в лес бегал, на дорогу смотрел — не идёт ли почтальон. Маруська всё спрашивала: «А тятька скоро? А тятька нам гостинец привезёт?» А я врал: скоро, мол, скоро. А ты не приходил. А потом мамку убили, и я перестал ждать.
Он замолчал. Алексей смотрел на его худую спину, на острые лопатки под сатиновой рубахой, и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное, главное.
— Гриша, я не бросил вас. Я бы через землю прошёл, через огонь. Я шёл к вам два года. Только война... она не спрашивает, кому жить, кому умирать.
— Мамка умерла, — перебил Григорий, не оборачиваясь. — А ты живой. Значит, ей там виднее было.
Он резко повернулся, и Алексей увидел — по щекам сына текут слёзы, но лицо остаётся каменным.
— Ты за Маруськой пришёл? — спросил Григорий. — Забирай. Я здесь останусь.
— Что значит «останусь»? — шагнул к нему Алексей. — Ты мой сын. Я за вами обоими пришёл. Домой поедем, в Берёзовку. К мамкиной могиле.
При этих словах Григорий дрогнул. Губы его задрожали, но он снова сжал их.
— У неё там цветы, — тихо сказал он. — Я сажал. Весной, когда ещё здесь был. Ты поливал?
— Я только сегодня приехал, сынок. Ещё не был на кладбище. Сперва за вами пошёл.
Григорий молчал долго. Потом шагнул к отцу и вдруг уткнулся лицом ему в грудь, в колючую ткань гимнастёрки. Плечи его затряслись, но он не издал ни звука — только сжимал кулаки и молча плакал, прижимаясь лбом к отцовским орденам.
Алексей обнял его, прижал к себе, чувствуя, как сын мелко дрожит всем телом. Два года войны, два года разлуки, два года неизвестности — всё это схлопнулось в одну секунду, в этот короткий миг тишины в казённой комнате детского дома.
— Прости меня, Гриша, — прошептал он в пахнущие пылью и щами волосы. — Прости, что не уберёг. Прости, что не был рядом.
Григорий отстранился, вытер лицо рукавом и посмотрел на отца уже другими глазами — не волчонком, а просто мальчишкой, уставшим от горя.
— А Маруська в девчачьей половине, — сказал он хрипло. — Она маленькая ещё, плохо понимает. Думает, мамка спит, а её разбудить нельзя. Я ей не говорил... как оно было. Боялся.
— Правильно, — кивнул Алексей. — Пойдём к ней. Вместе.
Григорий взял его за руку — неловко, как берут чужие, но не отпуская. И они вышли в коридор, где их ждала Антонина Сергеевна с удивлённым и просветлённым лицом.
— Договорились? — спросила она тихо.
— Договорились, — ответил за обоих Алексей. — Оформляйте документы. Мы домой едем.
В комнате девочек, светлой и чистой, на кровати у окна сидела маленькая фигурка в ситцевом платьице. Маруся, четырёхлетняя, светловолосая, похожая на Анну как две капли воды, сосредоточенно водила пальцем по стеклу, разрисовывая его узорами.
— Маруся, — позвал Григорий.
Она обернулась, посмотрела на брата, потом перевела взгляд на высокого военного за его спиной. Глаза её, большие и серые, вдруг широко раскрылись.
— Тятька? — спросила она тоненьким голоском, в котором не было ни капли сомнения. — Тятька пришёл?
И прежде чем Алексей успел ответить, она соскочила с кровати и бросилась к нему, обхватив худенькими ручками его ноги.
— Тятька, я знала! Я знала, что ты придёшь! А мамка говорила — ты на войне, ты долго, но ты вернёшься! А мамка спит, я её бужу, а она не просыпается... Тятька, а мамка проснётся?
Алексей подхватил дочь на руки, прижал к груди. Девочка пахла молоком и казённым мылом, она была лёгкой, как пёрышко, почти невесомой.
— Мамка... мамка теперь с нами всегда будет, доченька, — сказал он, пряча глаза от Григория, который стоял рядом и смотрел на них обоих с такой болью и надеждой, что у Алексея защемило сердце. — А мы с Гришей тебя домой заберём. В наш дом, в Берёзовку.
— А мамку тоже заберём? — спросила Маруся, доверчиво глядя ему в глаза.
Алексей промолчал. Ответил за него Григорий:
— Мамка уже дома, Марусь. Она нас ждёт.
Дорога обратно в Берёзовку заняла ещё полдня. Григорий всю дорогу молчал, только иногда поглядывал на отца, будто проверяя — не исчез ли тот, не растаял ли, как сон. Маруся уснула у Алексея на руках, утомлённая впечатлениями и долгой тряской на подводе.
Когда показались первые избы Берёзовки, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Григорий вдруг схватил отца за рукав:
— Тять, а того немца... того, что мамку... мы искать будем?
Алексей посмотрел на сына. В синих глазах мальчишки горел тот самый огонь, который он сам видел в зеркале каждое утро, глядя на свои послевоенные шрамы.
— Будем, сынок, — сказал он твёрдо. — Всё будет, только время надо. А сейчас давай домой пойдём. Мамка нас ждёт.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: