– Откройте, полиция.
Я стояла в коридоре босиком, в домашних штанах и растянутой футболке. Часы на микроволновке показывали восемь вечера. Восемь. Не полночь, не одиннадцать – восемь.
Мишка замер посреди комнаты с мячиком в руках. Ему пять лет. Он бегал из кухни в зал и обратно, потому что на улице дождь, а энергии у него как у трёх взрослых мужиков. Я открыла дверь.
На пороге стоял участковый. Молодой, уставший, с папкой под мышкой. За его спиной – соседка снизу, Тамара Владимировна. Руки скрещены на груди, губы поджаты, взгляд победный.
– Поступила жалоба на шум, – сказал участковый. – Можно войти?
– Проходите, – я отступила.
Он вошёл. Огляделся. Мишка стоял как вкопанный, прижимал мячик к животу и смотрел на человека в форме большими глазами.
– Вот, – Тамара Владимировна протиснулась следом. – Вот этот ребёнок. Каждый вечер. Топает, бегает, прыгает. У меня люстра трясётся. У меня давление от этого! Я уже три раза скорую вызывала!
Три раза скорую. Я потом у фельдшера спрошу – ни разу она скорую не вызывала. Но это я узнаю позже. А тогда стояла и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое и горячее.
Мы живём в этой квартире четыре года. Панельная девятиэтажка, второй этаж. Под нами – Тамара Владимировна, шестьдесят два года, пенсионерка, одна в двухкомнатной. И четыре года она отравляет мне жизнь.
Началось, когда Мишке был год. Он только встал на ноги и топал по квартире – как все дети в мире. Неуверенно, смешно, падал и вставал. Я радовалась каждому шагу. А снизу стучали шваброй в потолок.
Первый раз я подумала – случайность. Второй – совпадение. На третий раз Тамара Владимировна поднялась к нам и сказала:
– Угомоните вашего ребёнка. Люди отдыхают.
Было три часа дня. Суббота.
Я извинилась. Постелила ковёр. Потом второй ковёр. Потом купила мягкие тапочки Мишке. Потом стала выходить с ним гулять два раза в день по полтора часа, чтобы он набегался на улице и дома был спокойнее.
Не помогло. Тамара Владимировна стучала в потолок каждый вечер. Иногда – в семь. Иногда – в шесть. Один раз – в пять, когда Мишка уронил кубик на пол. Один кубик.
Я ходила к ней разговаривать. Четыре раза за эти годы. Первый раз – с тортом. Она взяла торт, съела, и вечером снова стучала. Второй раз – просто поговорить. Она сказала: «Вы должны контролировать ребёнка. В советское время дети себя так не вели». Мишке тогда было два года. Два. Третий раз я предложила за свой счёт сделать ей звукоизоляцию потолка. Восемнадцать тысяч рублей я готова была заплатить. Она отказалась: «Не надо мне ваших подачек. Мне надо тишину».
Четвёртый раз я пришла с замерами шума. Скачала приложение на телефон, записала уровень – сорок два децибела. Норма для жилого помещения днём – до пятидесяти пяти. Показала ей. Она посмотрела на экран и сказала: «Мне ваши приложения не указ. Я слышу – значит, шумите».
И вот теперь – полиция. Участковый стоял в нашей гостиной, смотрел на два ковра на полу, на мягкие тапочки Мишки, на мячик в его руках. Мишка не плакал. Он просто стоял и смотрел на форму, и я видела, как у него подрагивает нижняя губа.
– Значит, ребёнок бегает, – участковый повернулся к Тамаре Владимировне.
– Бегает! Топает! Каждый вечер! Я уже в управляющую компанию писала, и в администрацию!
– Во сколько обычно?
– С шести и до девяти! Каждый день!
Участковый посмотрел на меня.
– Ребёнку сколько?
– Пять.
– Во сколько ложится?
– В девять. Иногда в полдесятого.
Он кивнул. Записал что-то в папку.
– Тамара Владимировна, – сказал он, – закон о тишине в нашем регионе действует с двадцати трёх часов. Ребёнок пяти лет имеет право бегать в своей квартире до одиннадцати вечера. Это не нарушение.
– Как не нарушение?! – она повысила голос. – Мне плохо от этого! У меня здоровье!
– Я понимаю. Но юридически нарушения нет. Если хотите – можете обратиться в суд с замерами шума от сертифицированной организации.
Тамара Владимировна покраснела. Посмотрела на меня. Потом на Мишку. Потом снова на меня.
– Я этого так не оставлю, – сказала она. – Я в прокуратуру напишу. В опеку. Ребёнок без присмотра бегает, орёт. Может, вы его бьёте, а он от вас убегает.
Вот тут у меня потемнело в глазах. Я бью Мишку. Она сказала – я бью Мишку. Мой сын, которого я купаю каждый вечер, которому читаю перед сном, которого вожу в садик за три остановки, потому что там хорошая воспитательница.
Участковый тоже напрягся.
– Тамара Владимировна, необоснованные обвинения – это серьёзно. Я бы не рекомендовал.
– А я знаю, что рекомендовать! Я пятьдесят лет в этом доме живу!
Она развернулась и ушла. Хлопнула нашей дверью так, что с полки упала рамка с фотографией. Мишкина фотография – он там на карусели, смеётся.
Участковый подобрал рамку. Поставил обратно.
– Извините, – сказал он тихо. – Я обязан реагировать на вызов. Нарушений не вижу. Протокол составлять не буду. Но она может написать повторно.
Он ушёл. Я закрыла дверь. Мишка стоял на том же месте. Мячик выпал из рук и откатился к стене.
– Мама, – сказал он. – Дядя полицейский меня заберёт?
Я села на корточки. Обняла его. Он был тёплый и пах детским шампунем.
– Нет, малыш. Никто тебя не заберёт.
– А почему тётя кричала?
– Потому что тётя не любит, когда дети играют.
– А я плохой?
Горло сжалось. Я не могла говорить секунды три. Потом сказала:
– Ты самый лучший. Ты всё делаешь правильно.
Он прижался ко мне. Тёплый, маленький, напуганный. Пять лет. Его напугали полицией за то, что он бегал в своей квартире в восемь вечера.
На следующий день я пошла к Тамаре Владимировне. Не с тортом. Не с извинениями. Я постучала, она открыла.
– Тамара Владимировна, – сказала я. – Вчера вы сказали при участковом, что я бью ребёнка. Это клевета. По статье сто двадцать восьмой прим Уголовного кодекса. Если вы повторите это – при ком угодно, хоть при соседях, хоть в опеке – я подам заявление. И я не шучу.
Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
– Ты мне угрожаешь?
– Нет. Я вас предупреждаю. Мой сын имеет право бегать. Он ребёнок. Это его дом. А вы имеете право поставить себе звукоизоляцию. Я даже предлагала оплатить – вы отказались. Больше я извиняться не буду. Четыре года хватит.
– Да как ты смеешь! – она схватилась за косяк. – Я тут пятьдесят лет живу! А вы понаехали и –
– Мы не понаехали. Мы купили квартиру. За три миллиона двести. Она наша. И мой сын будет в ней бегать. До двадцати трёх часов. Как положено по закону.
Я развернулась и пошла к себе. Она кричала что-то вслед, но я уже не слушала.
Дома Мишка строил башню из кубиков. Увидел меня – улыбнулся. Башня упала. Кубики рассыпались по полу. Он засмеялся и побежал их собирать. Босые пятки застучали по ковру.
Снизу стукнули шваброй.
Мишка замер. Посмотрел на меня – с таким выражением, от которого хочется выть. Испуганным, виноватым. В пять лет – виноватым за то, что бегает.
– Играй, – сказала я. – Играй, сынок.
Он посмотрел на пол. Потом на меня. И побежал. А я стояла и слушала, как снизу стучат шваброй, и не двигалась с места.
Прошёл месяц. Тамара Владимировна написала в опеку. Пришла проверка – две женщины, осмотрели квартиру, поговорили с Мишкой, посмотрели холодильник. Сказали – «всё в порядке, претензий нет». Ушли. Тамара Владимировна после этого перестала здороваться. Стучать шваброй не перестала. Мишка к стуку привык. Больше не замирает. Бегает.
***
Это вам понравится: