– Галина Сергеевна, вот, прочитайте. Пока Тёма разувается.
Кристина протянула мне три скреплённых листа. Ровный шрифт, поля, нумерация. Будто не к свекрови пришла, а на собеседование. Тёма стаскивал ботинки в прихожей, пыхтел, ковырял шнурки. Семь лет – а узлы вяжет так, что сама не развяжешь.
– Что это? – спросила я.
– Соглашение. О правилах общения с Артёмом. Подпишете – и всё будет хорошо.
Я взяла листы. Руки были сухие, спокойные. Пока спокойные.
Восемь лет назад Кристина входила в эту квартиру по-другому. Улыбалась. Называла меня «Галина Сергеевна, мне так повезло с вами». Я тогда ещё работала завучем, двадцать восемь лет педагогического стажа. Олег привёл её знакомиться – тоненькая, темноволосая, вежливая. Я обрадовалась. Думала – хорошая девочка. Сын выбрал.
Когда они решили купить квартиру, позвонил Олег. Голос виноватый, мнётся.
– Мам, нам не хватает на первый взнос.
Восемьсот тысяч. Я сняла со сберегательного счёта. Того самого, на который откладывала с каждой зарплаты по пять-семь тысяч. Пятнадцать лет откладывала. Отдала за один перевод. Потому что – сын. Потому что – семья. Потому что внуки будут.
И внук появился. Тёма. Артём Олегович. Три шестьсот при рождении, глаза серые, мои.
Первые три года всё было нормально. Я приезжала, помогала, гуляла, варила каши, сидела с Тёмой, пока Кристина восстанавливалась. А потом – закончилось. Что-то сломалось. Или не сломалось, а проявилось.
Четыре года назад Кристина впервые сказала: «Галина Сергеевна, давайте договоримся о графике. Чтобы не хаотично». Я согласилась. Нормальная просьба. Два раза в месяц, суббота, с десяти до часу. Шесть часов в месяц с родным внуком.
Потом график стал плавать. «Тёма приболел» – раз. «У нас планы» – два. «Олег хотел вас предупредить, но забыл» – три. За прошлый год одиннадцать визитов из двадцати четырёх запланированных – отменили. Одиннадцать раз я собирала вещи, покупала гостинцы, ехала через полгорода на маршрутке – и получала сообщение. Иногда за час до встречи. Иногда – за пятнадцать минут.
Я подарила Тёме на пять лет конструктор – большой, с машинками, триста деталей. Кристина вернула. «У нас другие развивающие принципы». На шесть лет – книжку про космос. Вернула. «Мы сами выбираем литературу». Набор для рисования – вернула. Тёплый свитер, который я связала сама, за три вечера – вернула. Четыре подарка за два года.
И вот сейчас – бумага. «Соглашение о правилах общения».
Тёма наконец справился с ботинками и побежал в комнату.
– Баба Галя! У тебя та машинка ещё есть? Красная?
– Есть, Тёмочка, на полке стоит!
Он убежал. А я стояла в прихожей с тремя листами и читала.
Пункт первый. «Не давать ребёнку продукты, не согласованные с матерью (сладости, выпечку, газированные напитки, соки)».
Пункт второй. «Не включать телевизор, планшет, телефон и другие экраны».
Пункт третий. «Не обсуждать с ребёнком семейные отношения, в том числе не говорить о его отце в негативном или жалостливом ключе».
Пункт четвёртый. «Не дарить подарки без предварительного согласования с матерью (минимум за неделю, письменно)».
Пункт пятый. «Не гулять с ребёнком за пределами двора по месту проживания бабушки».
Пункт шестой. «Каждый час присылать фотографию ребёнка на телефон матери».
Я дочитала до двенадцатого пункта. Пункт двенадцатый: «В случае нарушения любого из пунктов мать оставляет за собой право прекратить общение ребёнка с бабушкой на неопределённый срок».
Я сняла очки. Положила их на тумбочку. Посмотрела на Кристину. Она стояла в дверях, прислонившись к косяку. Тонкие пальцы с белым маникюром сложены на животе. Спокойная. Уверенная.
– Я не буду подписывать это прямо сейчас, – сказала я. – Мне нужно прочитать внимательно.
– Там всё понятно, Галина Сергеевна. Простые правила. Для безопасности Тёмы.
– Мне нужно время.
Кристина посмотрела на часы. Прошло двадцать минут из обещанных трёх часов.
– Тёма, одевайся! – крикнула она в комнату. – Мы уезжаем!
Тёма выбежал с красной машинкой в руках.
– Мам, мы же только пришли! Баба Галя обещала пирог!
– Пирог в другой раз. Бабушке нужно подумать. Когда подумает – позвонит.
Она забрала машинку из его рук. Положила на тумбочку. Тёма посмотрел на меня – глаза серые, мои, растерянные. Я присела, обняла его.
– Я позвоню, – сказала я ему. – Обязательно.
Они ушли. Дверь закрылась. Я стояла в прихожей. Красная машинка на тумбочке. Три листа бумаги в руке. Пирог в духовке – яблочный, его любимый.
Я села на табуретку. Пирог пах сладким. Тёма его не попробует. Опять.
Вечером я позвонила Олегу. Он взял трубку после пятого гудка.
– Мам, привет. Да, знаю. Кристина рассказала.
– Олег, ты читал эту бумагу?
Пауза. Потом – тихо:
– Нет. Она сказала, что вы договорились.
– Мы не договорились. Она поставила мне условие. Двенадцать пунктов. Фотоотчёт каждый час. Запрет на подарки, на еду, на прогулки.
– Мам, ну она переживает за Тёму.
– Олег. Я тридцать лет работала с детьми. Двадцать восемь лет – завуч. Я вырастила тебя. Одна. Без инструкций.
– Я знаю, мам. Но Кристина – она другая. У неё свои принципы.
– У неё свои принципы – а я должна подписать бумагу, чтобы обнять своего внука?
Он молчал. Я слышала, как в трубке что-то шуршит – наверное, Кристина рядом. Стоит и слушает.
– Я подумаю, – сказала я. И положила трубку.
Месяц. Тридцать один день. Я звонила шесть раз – трубку не брали. Писала в мессенджере – сообщения читали, не отвечали. Две галочки, синие. Молчание.
На восемнадцатый день позвонил Тёма. Вечером, в девять. Номер Кристины. Я взяла трубку, думая – наконец-то.
– Баба Галя?
Тихий голос. Шёпот почти.
– Тёмочка? Что случилось?
– Мам сказала, что ты заболела. Поэтому не приходишь. Ты правда заболела?
Я сжала телефон так, что пальцы побелели. Заболела. Она сказала ребёнку, что я заболела. Не «бабушка занята». Не «мы ещё не договорились». Заболела. Семилетний мальчик двадцать дней думает, что бабушка болеет. И боится.
– Нет, Тёмочка, я здоровая. Я очень хочу тебя увидеть. Я скоро приду, хорошо?
– Мам идёт. Пока, баба Галя.
Гудки. Я сидела на кухне, прижимала телефон к груди. Очки запотели. Сняла их, положила на стол. Руки не слушались.
Двадцать дней. Ребёнку врали двадцать дней. Что бабушка болеет. А бабушка просто не подписала бумагу.
На следующий день я поехала к школе. Первая смена заканчивается в полпервого. Я знала расписание – сама двадцать восемь лет составляла расписания. Стояла у забора, в стороне от толпы родителей. Ждала.
Тёма вышел с рюкзаком, огляделся. Увидел меня. Лицо его – сначала удивление, потом радость, чистая, без примеси.
– Баба Галя!
Он подбежал. Я присела на корточки, обняла. Рюкзак колотил меня по боку, Тёма пыхтел, вцепился руками в мою куртку.
– Ты выздоровела?
– Я не болела, Тёмочка. Я здоровая.
Он не успел ответить. Кристина появилась из-за угла – быстрым шагом, каблуки стучали по асфальту.
– Галина Сергеевна! Что вы делаете у школы?
Она схватила Тёму за руку, потянула к себе. Тёма смотрел то на меня, то на мать.
– Я бабушка, – сказала я. Голос был ровный. – Я пришла увидеть внука. Которого не видела месяц.
– Мы договаривались о формате. Вы не подписали соглашение. Значит, формат не определён. Вы не можете просто являться!
– Кристина, – сказала я. – Я его бабушка. Родная. По закону я имею право на общение с внуком. Без подписей.
– Я вызову полицию! Вы преследуете ребёнка!
Тёма заплакал. Тихо, без звука. Просто слёзы. Я видела, как они катятся по его щекам, и чувствовала, как что-то рвётся внутри. Не у него – у меня.
– Не надо полицию, – сказала я. – Я ухожу. Но я не исчезну.
Я повернулась и пошла к остановке. Шла и не оборачивалась. Пятьдесят метров по школьному двору – самые длинные в моей жизни.
Дома я села за стол. Включила чайник. Не пила. Просто сидела и слушала, как он закипает.
Вечером Олег позвонил.
– Мам, Кристина в ярости. Ты зачем к школе приехала?
– Потому что ваш сын думает, что я болею. Потому что вы ему врёте.
– Мы не врём. Мы просто–
– Олег. Он позвонил мне ночью и спросил, правда ли я заболела. Ему семь лет. Он боится, что бабушка умрёт. А бабушка просто не подписала бумагу.
Олег молчал. Я ждала.
– Мам, подпиши, а? Ну ради мира. Чего тебе стоит? Она успокоится.
Вот оно. Я стояла у окна и смотрела на фонарь. Жёлтый круг на мокром асфальте.
– Олег. Я дала вам восемьсот тысяч на квартиру. Я семь лет была хорошей бабушкой. Я варила, стирала, гуляла, сидела ночами, когда у Тёмы зубы резались. И теперь я должна подписать бумагу с двенадцатью пунктами, чтобы мне разрешили обнять внука раз в две недели? Ты это серьёзно говоришь?
Тишина. Потом – шорох. Наверное, Кристина рядом. Всегда рядом.
– Мам, я поговорю с ней.
– Не надо. Я сама разберусь.
Положила трубку. Достала бумагу Кристины. Перечитала. Все двенадцать пунктов. Потом взяла телефон и набрала Зою Павловну.
Зоя – моя бывшая коллега. Двадцать лет проработали в одной школе, она потом ушла в юридическую практику. Семейное право. Разводы, опека, алименты. Знает всё.
– Зоя, мне нужна твоя помощь. Профессиональная.
Через два дня мы сидели у Зои на кухне. Она разложила мою бумагу на столе, надела очки.
– Галина, это ничтожный документ. Юридической силы – ноль. Нотариально не заверено. Кристина – не единственный законный представитель, есть ещё Олег. И самое главное – статья шестьдесят семь Семейного кодекса. Бабушка имеет право на общение с внуком. Если родители препятствуют – вопрос решается через органы опеки. Если опека не помогает – через суд.
Я слушала и кивала. Двадцать восемь лет я была завучем. Я знала, как работают документы, приказы, регламенты. Но никогда не думала, что мне понадобится закон, чтобы увидеть собственного внука.
– Зоя, я не хочу войны. Я хочу видеть Тёму.
– Тогда напиши заявление в опеку. Это не война, Галя. Это закон. Ты не в суд подаёшь – ты просишь помочь наладить общение. Опека вызовет обе стороны, побеседует. Часто этого хватает.
Я написала заявление в тот же вечер. Отнесла на следующий день.
А через неделю Кристина позвонила. Сама. Голос ледяной.
– Галина Сергеевна, приезжайте в субботу. Поговорим как взрослые люди. Без истерик.
Я приехала. Квартира – та самая, на которую я дала восемьсот тысяч. Светлый коридор, новая мебель, детские рисунки на холодильнике. Тёмины. Я узнала его манеру – большие круглые головы, палочки-ноги, солнце в углу.
Кристина сидела за кухонным столом. Олег – рядом, смотрел в пол. На столе – та самая бумага. Ручка сверху. Аккуратно, как на подписании договора.
– Галина Сергеевна, – начала Кристина. Голос спокойный, отрепетированный. – Я пригласила вас, чтобы мы наконец закрыли этот вопрос. Последний раз предлагаю. Подпишете – будете видеть Тёму регулярно. Каждую субботу. Как раньше. Не подпишете – я сделаю всё, чтобы вы больше его не видели.
Олег поднял глаза. Посмотрел на Кристину. На меня. Опять на Кристину. Молчал.
Я стояла у кухонной двери. Сумка на плече. В сумке – папка. Я посмотрела на бумагу на столе. На ручку. На Кристину.
– Можно, я сяду? – спросила я.
– Конечно.
Я села напротив. Достала папку. Кристина увидела её и чуть подалась назад.
– Что это?
– Кристина, я двадцать восемь лет проработала завучем. Я привыкла к документам. Поэтому я попросила юриста посмотреть ваше «соглашение».
Я открыла папку. Первый лист – заключение Зои Павловны. Официальное, на бланке, с подписью.
– Ваш документ не имеет юридической силы. Он не заверен нотариально. Вы – не единственный законный представитель Артёма, есть ещё Олег. И содержание этого документа противоречит статье шестьдесят семь Семейного кодекса Российской Федерации. Дедушка, бабушка, братья, сёстры и другие родственники имеют право на общение с ребёнком. Родители не вправе препятствовать.
Кристина сжала губы. Белый маникюр впился в скатерть.
– Вы мне закон цитируете? В моём доме?
– Я цитирую закон, который защищает моё право видеть внука. Того самого внука, которому вы сказали, что бабушка заболела. Который позвонил мне ночью и спросил – «ты правда заболела?» Ему семь лет, Кристина. Семь.
Олег дёрнулся.
– Она говорила ему, что ты заболела?
Кристина не ответила. Смотрела на меня.
Я продолжила.
– Я подала заявление в органы опеки о препятствовании общению бабушки с внуком. Заявление зарегистрировано. Если мы не договоримся мирно – я пойду в суд.
Тишина. Холодильник гудел. На нём – Тёмин рисунок. Три фигурки: большая, поменьше, совсем маленькая. И рядом – четвёртая, отдельно. С подписью корявыми буквами: «баба Галя».
Я встала. Посмотрела на Олега.
– Ты мой сын. Я тебя люблю. Я отдала тебе всё, что у меня было. Но если ты позволяешь отнять у меня внука – я буду за него бороться. Даже с тобой.
Олег смотрел на стол. Потом на Кристину. Потом опять на стол. Ничего не сказал.
Кристина встала. Собрала бумагу со стола. Аккуратно, как улику.
– Вы пожалеете, – сказала она. – Вы разрушите эту семью.
– Эту семью разрушаете вы, – ответила я. – Я просто хочу обнять внука.
Я вышла из кухни. В коридоре стояли Тёмины ботинки – те самые, с узлами. Маленькие, со стёртым носком. Я смотрела на них и чувствовала, как дрожит подбородок. Только не сейчас. Не здесь.
Вышла на лестничную площадку. Дверь за мной закрылась. Я привалилась к стене и закрыла глаза. Ноги подрагивали. Сердце колотилось где-то в горле. Но внутри – впервые за четыре года – было ясно. Как после грозы.
Прошло два месяца. Опека провела беседу. Кристине объяснили, что она не вправе запрещать общение бабушки с внуком. Она не стала спорить. Но и не оттаяла.
Я вижу Тёму каждую субботу. Как раньше – с десяти до часу. Только теперь Кристина сидит в соседней комнате. Не уходит. Контролирует. Тёма при ней зажимается, говорит тише, оглядывается на дверь. Но когда она выходит в туалет или отвлекается на телефон – шепчет мне: «Баба Галя, а давай в следующий раз пирог?»
Олег звонит раз в неделю. Разговоры короткие. «Мам, как ты?» – «Нормально». – «Ну и хорошо». Однажды сказал: «Ты всё усложнила». Я ответила: «Я не усложнила. Я не дала вычеркнуть себя».
Кристина со мной не разговаривает. Ни слова за два месяца. Открывает дверь, впускает, садится в комнате. Когда я ухожу – закрывает. Молча.
Зоя говорит – в суд пока не надо. Общение есть, право не нарушается. «Подожди, – говорит. – Время лечит. Или не лечит. Но закон на твоей стороне».
А я каждую субботу еду через полгорода на маршрутке. С пирогом в пакете. Сажусь на Тёмин маленький стул, играю в машинки, слушаю, как он рассказывает про школу. И чувствую на себе взгляд Кристины через приоткрытую дверь.
Тёмин рисунок на холодильнике – тот, с четырьмя фигурками – пропал. Я заметила на прошлой неделе. Спросила Тёму: «А где рисунок?» Он пожал плечами: «Мам убрала. Сказала – старый».
Надо было подписать эту бумагу и не лезть? Или я правильно сделала, что пошла до конца?