– Мам, я открытку нарисовал. Сам. Можно я её подарю?
Кирилл стоял в дверях кухни с листом ватмана в руках. На листе – акварельные цифры, графики, синусоиды. И надпись: «Ирина Геннадьевна, спасибо, что учите нас видеть красоту в числах». Я посмотрела на эту открытку и подумала – вот же, четырнадцать лет парню, а он целый вечер рисовал. Для учительницы по математике.
– Конечно, можно, – сказала я. – Отличная открытка.
Он ушёл к себе довольный. А я села за стол и открыла телефон. В родительском чате уже бурлило. Светлана Борисовна – наш бессменный председатель родительского комитета – написала новое сообщение. Большими буквами, как приказ.
«Уважаемые родители! Скоро День учителя. Собираем на подарок Ирине Геннадьевне по 2000 рублей. Переводить на карту Сбер. Срок – до пятницы».
Две тысячи. Я перечитала три раза. Четыре года назад, когда Кирилл пошёл в пятый класс, собирали по пятьсот. Потом по восемьсот. Потом по тысяче. А теперь – две.
Я быстро посчитала. Двадцать шесть учеников. По две тысячи. Пятьдесят две тысячи рублей на один подарок учительнице. У меня зарплата – сорок две. Я бухгалтер, я умею считать. И мне эти цифры не нравились.
Написала в чат. Спокойно, без восклицательных знаков.
«Светлана Борисовна, а что именно планируем дарить? Может, обсудим варианты? Мне кажется, 2000 с человека – это много».
Ответ прилетел через минуту. Не от Светланы – от Натальи, мамы Вики.
«Марина, ну сколько можно? Каждый раз одно и то же. Для детей же стараемся!»
Потом Оксана: «Давайте не будем устраивать, мы все уже перевели».
Потом Светлана Борисовна: «Марина, вопрос решён. Кто хочет – переводит. Кто не хочет – пусть объяснит это своему ребёнку».
Я прочитала последнее предложение дважды. «Пусть объяснит это своему ребёнку». Будто я что-то плохое делаю. Будто спросить «куда пятьдесят две тысячи?» – это предательство.
Телефон лежал на столе. Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не злость. Не обида. Усталость. Четыре года подряд – одно и то же. Собираем. Не спорим. Переводим. Молчим.
Я посчитала ещё раз. Шесть сборов в год – Новый год, Восьмое марта, День учителя, день рождения Ирины Геннадьевны, Первое сентября, конец учебного года. По две тысячи – это двенадцать за год. За четыре года – сорок восемь тысяч. Только с меня одной. С одной мамы, которая растит сына без мужа.
Я закрыла чат. Написала коротко: «Мы подарим отдельно».
Через три секунды – тишина. Потом Светлана Борисовна: «Ваше право. Но подарок от класса – это подарок от КЛАССА. Без вас разберёмся».
Я выключила телефон. Пошла к Кириллу. Он сидел за столом и доводил открытку – добавлял тонкие линии золотой ручкой.
– Красиво получается, – сказала я.
Он поднял голову и улыбнулся. Так просто. Так по-настоящему.
Я вышла на балкон. Вечер был тёплый, сентябрьский. Соседский кот сидел на заборе и щурился. Я стояла, смотрела вниз на двор и думала – может, правда проще заплатить? Две тысячи – не миллион. Но потом вспомнила: сорок восемь тысяч за четыре года. И никто ни разу не спросил – а куда, собственно?
Вечер прошёл спокойно. Мы с Кириллом ужинали, он рассказывал про школу. Нормальный вечер. Обычный.
Но я уже знала – на этом не кончится. Светлана Борисовна не из тех, кто забывает.
Через три дня Кирилл пришёл из школы и молча сел за стол. Не снял рюкзак. Сидел и смотрел в одну точку.
– Что случилось? – спросила я.
Он не сразу ответил. Потянул лямку рюкзака, потом сказал тихо:
– Светлана Борисовна приходила на перемене. В класс. При всех сказала: «Кирилл, передай маме, что ты единственный, кто не сдал на подарок учительнице». При всех, мам.
Я поставила тарелку на стол. Мои пальцы сжали край столешницы.
– Кто был рядом?
– Все. Весь класс. Алиска засмеялась. Данил потом подошёл, сказал – не парься. Но остальные смотрели.
Он не плакал. Четырнадцатилетние мальчишки не плачут при мамах. Но я видела, как он сжимает челюсть. Как сутулится. Будто стал меньше ростом за один день.
Я вышла в коридор. Набрала Светлану Борисовну. Она взяла после второго гудка.
– Светлана Борисовна, – начала я, и голос мой был ровным, хотя внутри всё горело. – Вы пришли в класс и при двадцати шести детях сказали моему сыну, что он «единственный, кто не сдал». Это так?
– Марина, я просто напомнила. Ничего страшного.
– Вы стыдили ребёнка за решение его матери. При одноклассниках.
– Ну а что мне делать, если вы не реагируете на чат?
– Я отреагировала. Я написала, что мы подарим отдельно. И я предупреждаю – если вы ещё раз подойдёте к моему сыну с этим вопросом, я пойду к директору. Не в чат. К директору.
Пауза. Я слышала, как она дышит.
– Вы из-за двух тысяч такой скандал устраиваете? – сказала она наконец.
– Я устраиваю скандал из-за того, что вы унизили моего ребёнка. Всего хорошего.
Я положила трубку. Руки подрагивали. Но внутри стало чуть легче – как будто камень сдвинулся на полсантиметра.
Вернулась на кухню. Кирилл сидел на том же месте.
– Я поговорила, – сказала я. – Больше не подойдёт.
Он кивнул. Не спросил, что я сказала. Просто кивнул. И потянулся за хлебом.
Вечером позвонила Женя – моя подруга, мать Данила из того же класса. Данил – тот самый парень, который сказал Кириллу «не парься».
– Марин, ты слышала? – голос у Жени был странный. – Я сегодня была в «Подарки и сувениры» на Лермонтова. Ну, знаешь, этот магазин. И разговорилась с продавщицей. Спросила – мол, большие заказы от школ бывают?
– И?
– И она рассказала. Говорит, Светлана Борисовна в прошлом году заказывала набор – чай, конфеты, ваза. Я спросила – за сколько? Она мне чек показала. Три тысячи пятьсот рублей. Марин, три с половиной. А собрали пятьдесят две.
Я молчала. Три тысячи пятьсот. Пятьдесят две тысячи. Разница – сорок восемь с половиной. С одного сбора.
– Женя, у тебя фото чека есть?
– Сфоткала. На всякий случай.
– Пришли мне.
Она прислала. Я открыла фото, увеличила. Чек из «Подарки и сувениры», дата – октябрь прошлого года. Итого: 3 500 руб. Оплата – наличными.
Я сидела и считала. Шесть сборов в год. Если каждый раз подарок стоит три-четыре тысячи, а собирают по пятьдесят две – это примерно двести восемьдесят тысяч разницы за год. Только с одного класса. А Светлана Борисовна – председатель родкомитета не только у восьмого «Б». Ещё у параллельного класса.
У меня сжало горло. Не от злости даже. От осознания.
Четыре года. Шесть раз в год. Двадцать шесть семей. И все молчали. И я молчала. До сегодняшнего дня.
Я не стала ничего писать в чат. Пока. Просто сохранила фото чека. И легла спать. Но сон не шёл.
На следующее утро в родительском чате появилось новое сообщение от Светланы Борисовны. Я открыла его по дороге на работу, в маршрутке, и чуть не выронила телефон.
Она опубликовала список. «Сдали на подарок» – двадцать пять фамилий. «Не сдали» – одна. Кирилл Волков.
С фамилией. В общем чате. Где двадцать шесть семей.
Я смотрела на экран и чувствовала, как кровь приливает к лицу. Публичный список. Мой сын – один, выделенный, в графе «не сдали». Как должник. Как провинившийся.
На работе я не могла сосредоточиться. Цифры в балансе расплывались. Я думала только об одном – Кирилл в школе. Этот список уже наверняка видели все дети. Их родители показали. Или они сами прочитали – в четырнадцать лет все сидят в телефонах.
В обед я открыла чат. Написала спокойно. Очень спокойно.
«Светлана Борисовна, вы опубликовали фамилию моего ребёнка в списке «не сдавших». Это персональные данные. Это недопустимо. Но раз уж мы говорим о деньгах – давайте поговорим. За последний сбор вы собрали 52 000 рублей. Подарок Ирине Геннадьевне в прошлом году стоил 3 500 рублей. Есть чек. Вопрос: куда ушли оставшиеся 48 500?»
Я нажала «отправить». И стала ждать.
Через минуту – прочитано. Две минуты – тишина. Три минуты. Потом – «Сообщение удалено». Моё сообщение. Светлана Борисовна удалила.
И тут же написала: «Прошу не устраивать скандалы в общем чате. У кого вопросы – в личку».
Я написала снова: «Я задала конкретный вопрос. Куда делись 48 500 рублей разницы? Если вопрос неудобный – это не значит, что его не надо задавать».
Удалено. Опять.
Я сделала скриншот. Обоих удалённых сообщений. Сохранила.
Потом написала в третий раз: «Светлана Борисовна, вы можете удалять мои сообщения. Но вопрос никуда не денется. Я готова обсудить это на родительском собрании. При всех».
Это сообщение она не удалила. Может, не успела. А может, поняла – бесполезно.
Чат замолчал. Совсем. Обычно там по сорок сообщений в день – кто забыл сменку, кто опоздает на продлёнку, кто продаёт учебники. А тут – тишина. Пять часов тишины.
Вечером Женя написала в личку: «Марин, ты героиня. Половина родителей в шоке. Другая половина тебя тихо поддерживает, но боятся писать. Ты же понимаешь – никто не хочет ссориться со Светланой».
Я понимала. Четыре года никто не хотел. Включая меня.
Кирилл пришёл из школы обычный. Не помятый, не грустный. Я спросила – всё нормально?
– Нормально, – сказал он. – Алиса опять подкалывала. Но я не обращаю внимания.
– Что говорила?
– «Попроси маму скинуться, а то неудобно». Я сказал – мне не неудобно.
Я обняла его. Быстро, чтобы не смутить. Четырнадцатилетние мальчики не любят, когда мамы обнимают.
Ночью я лежала и считала потолочные тени. Думала – может, и правда проще заплатить? Две тысячи. Отдать и забыть. Но тут же вспоминала чек на три с половиной тысячи. И пятьдесят две тысячи сбора. И список с фамилией Кирилла.
Нет. Не проще.
Через неделю Светлана Борисовна объявила в чате внеочередное родительское собрание. «Обсудим подготовку к Дню учителя и другие организационные вопросы». Я поняла – это для меня. Это сцена, на которой она собирается показать, кто тут главный.
Я пришла за десять минут до начала. Класс был почти полный – восемнадцать родителей из двадцати шести. Хорошая явка. Видимо, все ждали представления.
Светлана Борисовна сидела за учительским столом, хотя она не учитель. Просто привыкла. Яркий маникюр, кольца на пальцах, сумка «Гуесс» на стуле рядом. Она обвела всех взглядом, улыбнулась.
– Добрый вечер. У нас есть несколько вопросов. Но сначала – о неприятном.
Она сделала паузу. Посмотрела в мою сторону. Все посмотрели в мою сторону.
– К сожалению, некоторые родители вместо того, чтобы поддержать общее дело, устраивают скандалы в чате. Обвиняют. Считают чужие деньги. Я четыре года занимаюсь подарками, организую, езжу, выбираю, трачу своё время. И вместо спасибо слышу обвинения.
Она говорила спокойно. Почти грустно. Как будто ей больно. Несколько родителей закивали. Наталья – мама Вики – сочувственно поджала губы.
– Некоторые матери, – Светлана Борисовна не называла имени, но все знали, о ком речь, – позорят своих детей жадностью. Из-за двух тысяч рублей. Ребёнок страдает, а маме – всё равно.
Тишина. Я сидела на третьем ряду. Чувствовала, как восемнадцать пар глаз сверлят мне затылок, щёки, виски. Руки лежали на коленях. Пальцы сжались.
Вот оно. Последняя капля.
Я встала. Спокойно. Без рывка. Просто поднялась, как будто хотела спросить что-то обычное.
– Можно мне?
Светлана Борисовна моргнула. Она не ожидала, что я встану.
– Конечно, Марина. Говорите.
Я достала из сумки папку. Обычную пластиковую папку. Прозрачную.
– Я бухгалтер, – начала я. Голос был ровный, без дрожи. – Это моя профессия. Я умею считать. И я посчитала.
Открыла папку. Первый лист.
– За четыре года, с пятого по восьмой класс, родительский комитет провёл двадцать четыре сбора. Шесть в год. Сумма с человека выросла с пятисот рублей до двух тысяч. Общая сумма, собранная с нашего класса за четыре года – примерно восемьсот тысяч рублей.
Тишина стала другой. Густой. Кто-то на заднем ряду выдохнул.
– Это моя зарплата за двадцать месяцев работы, – добавила я. – Для справки.
Второй лист.
– Вот фотография чека из магазина «Подарки и сувениры» на Лермонтова. Подарок Ирине Геннадьевне к прошлому Дню учителя – три тысячи пятьсот рублей. Чай, конфеты, ваза. Оплата наличными.
Я повернула лист к аудитории. Несколько человек подались вперёд, чтобы рассмотреть.
– Собрано было пятьдесят две тысячи. Потрачено три с половиной. Вопрос – куда делись сорок восемь с половиной тысяч? И это один сбор. Один из двадцати четырёх.
Светлана Борисовна побледнела. Маникюр на её пальцах стал ярче на фоне белых костяшек.
– Марина, это неуместно, – начала она.
– Неуместно – публиковать фамилию моего сына в списке должников, – ответила я. – Неуместно – приходить в класс и стыдить четырнадцатилетнего ребёнка при одноклассниках. Неуместно – собирать по пятьдесят две тысячи на подарок, который стоит три с половиной.
Я убрала папку в сумку.
– Я написала заявление директору школы с просьбой провести проверку финансовой деятельности родительского комитета. С копиями чеков. С расчётами. Заявление уже у секретаря.
Светлана Борисовна открыла рот. Закрыла. Потом сказала:
– Вы понимаете, что вы делаете? Вы разрушаете то, что я четыре года строила!
– Я задаю вопросы, – ответила я. – Куда уходят деньги двадцати шести семей. Если всё чисто – проверка это покажет. Если нет – тоже покажет.
Я села.
Тишина длилась двенадцать секунд. Я считала. Профессиональная привычка.
Потом заговорила Оксана – мама Миши. Та самая, которая писала в чате «давайте не будем устраивать».
– Светлана Борисовна, – сказала она, – а мне тоже интересно. Куда уходят деньги? Вы же ведёте учёт?
Светлана Борисовна молча собрала сумку. Встала. И вышла из класса.
Дверь не хлопнула. Просто закрылась. Медленно и тихо.
Я сидела на стуле и чувствовала, как колотится сердце. Руки наконец задрожали – когда уже не нужно было их контролировать. Восемнадцать человек смотрели то на дверь, то на меня. Наталья – мама Вики – отводила взгляд.
Потом Женя наклонилась ко мне и тихо сказала:
– Ну ты дала.
Я не ответила. Просто сидела и дышала. Глубоко, ровно. Четыре года я переводила деньги и молчала. Четыре года все переводили и молчали. Сегодня перестала.
Собрание как-то скомканно завершилось. Родители расходились тихо. Никто не подошёл ко мне – ни поддержать, ни поругать. Все быстро забирали вещи и уходили. Только Женя дождалась в коридоре.
– Ты как? – спросила она.
– Нормально. Вроде бы.
– Тебя половина ненавидит сейчас.
– Я знаю.
– А вторая половина завтра скажет «мы всегда так думали».
– Тоже знаю.
Мы вышли на улицу. Сентябрьский воздух пах листвой и бензином. Женя закурила, хотя обычно не курит.
– Женя, – сказала я. – Спасибо за чек.
– Да ладно. Я же тоже четыре года платила.
Мы постояли ещё минуту. Потом разошлись.
Дома Кирилл уже спал. Рюкзак стоял у двери, открытка лежала на столе в его комнате – готовая, в конверте, подписанная. «Ирине Геннадьевне от Кирилла В.»
Я закрыла дверь. Включила чайник. Достала телефон.
Чат молчал. Ни одного нового сообщения.
Прошёл месяц. Светлана Борисовна сложила полномочия председателя родкомитета. Директор вызывала её на разговор – подробностей я не знаю. Новый родком решил собирать по пятьсот рублей. Без обсуждений.
Половина родителей со мной не здоровается. Наталья проходит мимо в коридоре как мимо стены. Оксана – та, что спросила про учёт – иногда кивает. Женя говорит, что в другом чате меня называют «скандалисткой». Ещё говорит – несколько мам тихо написали ей «спасибо, что Марина подняла эту тему».
Тихо. Не мне, не в глаза. Тихо.
Кирилл подарил открытку. Ирина Геннадьевна на следующем родительском собрании – уже без Светланы Борисовны – сказала при всех: «Кирилл нарисовал мне открытку с синусоидами. Она стоит у меня на столе. За двадцать лет работы это лучший подарок».
Я слушала и молчала. В горле стоял комок.
А потом вечером, уже дома, открыла чат. Он снова ожил – Наталья писала про экскурсию, кто-то спрашивал расписание. Обычная школьная жизнь. Только меня никто не отмечает и не спрашивает.
Я перегнула? Надо было просто заплатить и не лезть? Или правильно, что вывела всё на чистую воду?