Колготки стоили четыреста восемьдесят рублей. Детские, на Василису, плотные, зимние, с начёсом. И ещё одни – мне, самые дешёвые, чёрные, триста двадцать. Итого – восемьсот. Но я просила три тысячи, потому что Василисе ещё нужна водолазка под школьную форму, а Мирону – варежки, он потерял вторую пару за месяц.
Глеб сидел на диване, листал каталог рыболовных снастей на телефоне. Толстый палец скользил по экрану – катушки, крючки, блёсны. Каждый вечер. По сорок минут.
– Глеб, мне нужно три тысячи. На колготки, водолазку и варежки.
– Я же тебе даю полторы на твои радости. Что, уже потратила?
– Полторы – это на мои. А тут дети.
– На детей тридцатка есть. Распредели.
– Тридцать тысяч – это еда, памперсы, лекарства, средства для стирки. Там нечего распределять. Там всё расписано до рубля.
Он не поднял глаза от экрана.
– Ир, ну я не знаю. Экономь. Я что, печатаю их?
Восемьдесят семь тысяч. Его зарплата. Я знала цифру точно – видела расчётный лист, он оставлял на тумбочке. Восемьдесят семь тысяч. Минус тридцать на еду и детей. Минус девять с половиной – коммуналка. Минус полторы – мне, «на женские радости». Итого на семью – сорок одна тысяча. А оставшиеся сорок шесть?
Рыбалка. Каждые выходные. Иногда – с пятницы. Бензин на машину до озера – полтора часа в одну сторону. Наживка, прикормка, снасти. Аренда лодки. Термос с собой – нет, он покупает готовый кофе на заправке и бутерброды в кулинарии. И это – каждую неделю. Двадцать пять – тридцать тысяч в месяц. На рыбу, которую он привозит раз через раз, а когда привозит – я же её чищу, потрошу и жарю.
Девять лет мы женаты. Девять лет он «содержит семью». Девять лет я слышу: «Я зарабатываю – я решаю». Это его фраза. Главная. Базовая. Как «доброе утро», только вместо утра – контроль.
Я не работаю. Третий год в декрете – Мирону три, в сад пойдёт в сентябре. Декретные – восемь тысяч четыреста. Глеб забирает их на «общий бюджет», то есть на свою карту. Отдаёт мне полторы тысячи. Наличными. Купюрой и монетами. Каждое первое число.
Полторы тысячи. «На женские радости». Шампунь – сто восемьдесят. Прокладки – двести тридцать. Крем для рук – сто сорок. Дезодорант – двести десять. Итого – семьсот шестьдесят. Остаётся семьсот сорок. На месяц. На всё остальное. На всю себя.
Два года я не покупала себе одежду. Два. Хожу в том, что было до второй беременности. Джинсы вытерлись на коленях – зашила. Зимняя куртка – молния сломалась, застёгиваю на булавку. Сапоги – подошва отходит, клею «Моментом» каждый ноябрь.
Я шью. Умею – бабушка научила, у меня машинка «Джаноме», свадебный подарок. Шью детям из старого. Из своей юбки сделала Василисе платье. Из Глебовой рубашки – Мирону рубашечку. Из занавески с дачи – фартук для уроков труда. Шью, потому что покупать не на что.
А Глеб каждую субботу грузит в машину удочки, термос, ящик со снастями и уезжает. Возвращается в воскресенье к вечеру. Довольный, загорелый, пахнет костром и водой. «Ир, я щуку поймал!» Радостный. Как ребёнок.
Через две недели после разговора о колготках Глеб пришёл с коробкой. Большой, в фирменной упаковке. Я кормила Мирона кашей, Василиса делала уроки за кухонным столом.
– Смотри, что купил! – он поставил коробку на стол, сдвинув Василисины тетрадки. Открыл. Внутри – чёрный прибор с экраном, провода, крепление. – Эхолот! «Гармин страйкер». Рыбу показывает на глубине, рельеф дна, температуру воды. Знаешь, сколько стоит?
Я знала. Я потом посмотрела – сорок восемь тысяч.
– Сколько? – спросила я.
– Сорок восемь.
Он произнёс это с гордостью. Сорок восемь тысяч – как достижение. Как победу. А я смотрела на прибор, который показывает рыбу на глубине, и думала о кроссовках. Василисе нужны кроссовки на физкультуру. Старые – тесные, палец торчит. Учительница написала в дневнике: «Обеспечьте ребёнка спортивной обувью». Кроссовки нормальные, не самые дешёвые, чтобы стопу не портить, – три двести. Я не могу их купить. Из тридцати тысяч – не могу. Из полутора – не могу. Ниоткуда не могу.
А он – сорок восемь. На эхолот.
– Глеб, – сказала я, – Василисе нужны кроссовки. Три двести.
Он убирал эхолот обратно в коробку. Бережно, двумя руками, как младенца.
– Из тридцатки возьми.
– Тридцатка – это еда. Если я куплю кроссовки, мы неделю будем есть макароны с маслом.
– Ну и что? Макароны – нормальная еда. Я на макаронах вырос.
Он унёс коробку в кладовку. К остальным. Три спиннинга – от двенадцати до двадцати двух тысяч каждый. Катушки – четыре штуки, самая дорогая – пятнадцать. Рыболовный костюм – непромокаемый, с мембраной – девятнадцать тысяч. Ящик с блёснами и воблерами – я не считала, но там десятки позиций, каждая от трёхсот до двух тысяч. Всё это лежало в кладовке на отдельных полках. Чистое, смазанное, ухоженное. Он протирал катушки специальным маслом. Каждое воскресенье вечером. Сорок минут. Молча, сосредоточенно, как хирург.
А моя дочь ходила на физкультуру в тесных кроссовках. С торчащим пальцем.
Кроссовки я купила. Из тридцатки. И мы ели макароны с маслом. Девять дней. Макароны на завтрак – с яйцом. На обед – с тушёнкой (банка сто десять рублей). На ужин – с сыром, если в бюджете оставалось. Мирон на четвёртый день отодвинул тарелку: «Мама, опять макалоны?» Три года. Буква «р» ещё не выговаривает, но «опять» – уже понимает.
Глеб ел макароны молча. Не спросил почему. Он знал почему. И ему было всё равно.
На Василисин день рождения пришла Людмила Николаевна. Свекровь. Привезла торт из «Палыча» и куклу. Гости – моя мама, подруга Таня с дочкой, соседка Наиля. Шесть взрослых, четверо детей. Стол я накрыла из тридцатки – салат оливье, курица в духовке, пирог с яблоками. Готовила два дня.
Людмила Николаевна осмотрела стол, осмотрела квартиру, осмотрела меня. Джинсы с зашитыми коленями, водолазка с катышками. Она была в новом костюме – Глеб подарил на Восьмое марта. Матери – костюм. Жене – полторы тысячи.
Сидели, ели. Василиса задувала свечи. Мирон хлопал. Нормальный праздник – первые полчаса.
А потом Таня спросила:
– Ир, а ты чего похудела так? Осунулась.
И я, не подумав, ответила:
– Бюджет худеет – я за ним.
Людмила Николаевна подняла голову.
– Какой бюджет? Глеб вас содержит. Восемьдесят семь тысяч зарплата. Что тебе ещё надо?
– Из восьмидесяти семи мне достаётся полторы, Людмила Николаевна. На всё. На себя.
– И что? Полторы – нормальные деньги. Я в молодости на рубль жила и не жаловалась. Ирочка, хватит ныть. Глеб вас содержит – скажи спасибо. Другой бы давно ушёл, а он – семью тянет.
Моя мама сжала салфетку. Таня опустила глаза. Наиля вдруг начала резать хлеб – зачем-то, он уже был нарезан. Василиса смотрела на бабушку, потом на меня. Семь лет. Всё слышит. Всё запоминает.
Я промолчала. Убрала тарелки. Вымыла посуду. Уложила детей. Легла. Смотрела в потолок. «Скажи спасибо. Другой бы ушёл. Хватит ныть».
Полторы тысячи. Скажи спасибо.
Через месяц позвонила учительница. Светлана Борисовна. Голос – осторожный, мягкий.
– Ирина Дмитриевна, я хотела поговорить. Василиса сегодня плакала на перемене. Девочки из класса смеялись. Над платьем.
– Каким платьем?
– Тем, в котором она была на праздничной линейке. Кто-то из девочек сказал, что это перешитое из маминой юбки. Василиса ответила, что мама сама шьёт. А они стали смеяться. Сказали – «бедная». Она плакала в туалете. Двадцать минут.
Я стояла в коридоре. Мирон играл на полу с машинками. Обычный день. За окном – апрель, тополя, детская площадка. И моя дочь двадцать минут плакала в школьном туалете, потому что я сшила ей платье из своей юбки. Потому что три двести на кроссовки – уже подвиг. Потому что полторы тысячи в месяц – и «скажи спасибо».
Я положила трубку. Села на пол. Мирон подполз, ткнулся головой в колени – «мама, ты чего?» Я обняла его. Крепко. Пальцы не дрожали. Наоборот – окаменели. Как будто всё, что копилось девять лет, превратилось в камень. И камень лёг на дно. Тяжёлый. Точный.
Я дождалась субботы. Глеб уехал на рыбалку в шесть утра. Как обычно. Удочки, термос, ящик. Вернётся в воскресенье к ночи.
В семь утра я открыла кладовку. Достала всё. Три спиннинга. Четыре катушки. Ящик с блёснами. Эхолот «Гармин страйкер». Рыболовный костюм с мембраной. Коробки, чехлы, футляры. Разложила на полу в комнате. Сфотографировала каждую вещь. И выставила на «Авито».
Спиннинг «Шимано» – восемнадцать тысяч, выставила за двенадцать. Второй – за девять. Третий – за семь. Катушки – по четыре-пять. Эхолот – тридцать. Костюм – одиннадцать. Ящик с блёснами – целиком, за восемь.
К обеду позвонили четверо покупателей. К вечеру я продала эхолот, два спиннинга, костюм и лучшую катушку. Забирали сами – приезжали, отдавали наличные, увозили. Я пересчитывала деньги на кухонном столе, а Василиса сидела рядом и рисовала.
Шестьдесят восемь тысяч за субботу. К воскресенью – ещё двадцать три. Остальное – мелочь, довыставлю потом. Итого – девяносто одна тысяча.
В воскресенье утром я взяла Василису и поехала в торговый центр. Купила ей платье. Не перешитое. Новое. За три тысячи восемьсот. С кружевным воротником и кармашками. Кроссовки – вторые, на лето. Рюкзак – старый разошёлся по шву. Куртку – на осень, впрок.
Мирону – комбинезон, сандалии, набор футболок.
Себе – пальто. Зимнее. Тёплое. Шерсть. Двенадцать тысяч. Первая вещь за два года. Я стояла перед зеркалом в примерочной, а Василиса сказала: «Мама, ты красивая». И я стиснула зубы, чтобы не расплакаться прямо в магазине.
Итого потратила пятьдесят три тысячи. Осталось тридцать восемь. Я отложила их в конверт. Спрятала.
Глеб вернулся в воскресенье в десять вечера. Бросил пустой рюкзак в коридоре – без улова. Пошёл в кладовку.
Тишина.
Потом – шаги. Быстрые. Тяжёлые. Он вошёл в кухню. Лицо – белое. Руки – вдоль тела, пальцы сжаты.
– Где мои снасти?
Я сидела за столом. Перед ней – чеки. Стопка. Аккуратно сложенная. Платье, кроссовки, рюкзак, куртка, комбинезон, сандалии, пальто.
– Продала, – сказала я.
Он стоял и не моргал. Секунду. Две. Три.
– Ты. Что. Сделала.
– Продала твои снасти. На «Авито». Эхолот, спиннинги, катушки, костюм. Выручила девяносто одну тысячу. Вот чеки. Платье для Василисы – три восемьсот. Потому что твоя дочь плакала в школьном туалете двадцать минут. Над ней смеялись, потому что я шью ей одежду из своих юбок. Потому что ты даёшь мне полторы тысячи в месяц и покупаешь эхолот за сорок восемь.
– Это мои вещи! Мои! Я заработал!
– Ты зарабатываешь и решаешь – твои слова. Я тоже решила. Вот – дети в нормальной одежде. Впервые за два года.
– Ты не имеешь права продавать мои вещи!
– А ты имеешь право давать жене полторы тысячи, пока тратишь тридцать на рыбалку? Имеешь право покупать эхолот за сорок восемь, пока дочь ходит на физкультуру с торчащим пальцем? Имеешь, Глеб?
Он схватил телефон. Набрал мать.
– Мам! Она продала мои удочки! Все!
Я слышала Людмилу Николаевну в трубке. Тонкий, возмущённый голос.
– Что?! Как продала?! Это же твоё!
Глеб поставил на громкую. Свекровь кричала:
– Ирина, ты совсем обнаглела! Муж работает, зарабатывает, а ты его вещи продаёшь! Это воровство!
Я подошла к телефону. Близко. Чтобы слышно было чётко.
– Людмила Николаевна, полторы тысячи. В месяц. На всю меня. Два года без одежды. Дочь плачет в школе из-за перешитого платья. А ваш сын тратит тридцать тысяч на рыбалку. Вы сказали – «скажи спасибо». Вот я говорю спасибо. За эхолот. Он хорошо продался.
Трубка замолчала. Людмила Николаевна дышала – часто, прерывисто.
Глеб стоял посреди кухни. Руки опущены. Телефон в правой, экран светится. Он посмотрел на чеки. На платье Василисы, которое висело на спинке стула – с кружевным воротником, с кармашками. На моё пальто в пакете у двери.
– Ты хоть бы спросила, – сказал он. Тихо. Уже без крика.
– Я спрашивала. Девять лет спрашивала. «Глеб, мне нужно три тысячи». «Глеб, Василисе нужны кроссовки». «Глеб, я два года не покупала себе ничего». Ты отвечал – «распредели». Я распределила.
Он сел на табуретку. Долго молчал. Потом сказал:
– Эхолот был подарок. Я сам себе на день рождения.
– А платье – подарок Василисе. Я сама ей. На каждый день.
Василиса стояла в дверях. В новом платье. С кружевным воротником. Смотрела на нас обоими глазами – тёмными, серьёзными. Семь лет.
– Пап, – сказала она. – Мне в школе сказали «бедная». Из-за платья. Которое мама сшила.
Он посмотрел на неё. Я видела, как у него дёрнулся кадык – проглотил что-то. Слово. Или комок.
Не ответил. Встал и ушёл на балкон. Стоял там двадцать минут. Я не пошла за ним.
Вечером я уложила детей. Василиса повесила платье на стул – аккуратно, расправила каждую складку. «Мам, я в нём завтра пойду? В школу?» «Пойдёшь, солнце». Она улыбнулась и закрыла глаза.
Прошёл месяц. Глеб на рыбалку не ездил. Ни разу. Кладовка пустая – остался один спиннинг, тот, что я не успела продать. Он его не трогает. Стоит в углу, запылился.
Денег он мне не прибавил. Но и полторы – перестал. Молча положил карту на стол. Сказал: «Бери сколько надо. На детей и на себя. Только скажи, сколько берёшь». Не извинился. Не сказал «я был неправ». Сказал – «скажи, сколько берёшь». Для него это – максимум. Я знаю.
Людмила Николаевна позвонила через неделю. Не мне – Глебу. Но я слышала. «Глебушка, купи новый эхолот. Я добавлю с пенсии». Он ответил: «Не надо, мам». И всё.
Подруга Таня сказала: «Ир, продавать чужие вещи – это сильно. Это прямо сильно. Может, перебор». Мама сказала: «Правильно. Давно надо было». Наиля-соседка сказала: «Я бы тоже так, если бы мой стал удочки любить больше детей».
А Василиса ходит в школу в новом платье. С кружевным воротником. С кармашками. Никто не смеётся. Она вчера рассказала – «мам, Аня из класса сказала, что платье красивое». Три тысячи восемьсот. Одно платье. Один эхолот – тринадцать таких платьев.
Я начала шить на заказ. Вечерами, когда дети спят. Фартуки, сумки-шоперы, детские повязки с бантами. Выставляю на маркетплейсе. За первый месяц заработала одиннадцать тысяч. Мои. Заработанные. Ни у кого не прошенные.
Скажите честно – перегнула я с «Авито»? Или он сам виноват – за полторы тысячи и эхолот?
***
Вам понравится: