– Марин, а что у нас на ужин?
Он ещё не снял ботинки. Стоял в коридоре, телефон в одной руке, портфель в другой. Куртку повесил мимо крючка — она лежала на полу. Он её не заметил.
Я держала Тимофея на левом бедре. Ему полтора года, весит двенадцать кило. На правой руке — ожог от плиты, свежий, три часа назад. Заклеила пластырем и забыла. Не до того. Полина в ванной — рисует на стене фломастерами, потому что я не успела за ней проследить. Егор делает уроки за кухонным столом, но на самом деле смотрит мультики на планшете.
– Курица с гречкой, – сказала я.
– Опять гречка?
Опять гречка. Потому что это третье блюдо из пяти за сегодня. Завтрак: каша для Тимофея, омлет для Егора, блины для Полины — она ест только блины по утрам, такой период. Перекус: фрукты, нарезать, очистить, выковырять косточки из мандарина, потому что Тимофей давится. Обед: суп, который варился два часа. Полдник: творожная запеканка — Егору с изюмом, Полине без, Тимофею протереть через сито.
И вот ужин. Курица с гречкой. Потому что в холодильнике больше ничего, а в магазин я не успела — Тимофей заснул в три, проснулся в три двадцать, потом час орал, и я качала его на руках, пока спина не заныла.
Игорь прошёл на кухню. Сел за стол. Достал телефон. Егор убрал планшет — при папе нельзя.
– Марин, а чего дома такой бардак?
Бардак. На полу — три машинки, пирамидка без верхушки и носок. Один. Второй где-то под диваном. Я его искала двадцать минут после обеда, потом плюнула.
– Я не успела убрать.
– А чем ты весь день занималась?
Семь лет. Семь лет подряд я нахожусь в декрете. Сначала Егор. Потом, не выходя на работу, забеременела Полиной. Потом, когда Полине исполнилось два — Тимофей. Три декрета. Семь лет без выходных, без больничных, без отпуска. Без единого дня, когда я просыпаюсь и думаю «а сегодня мне никуда не надо».
И каждую неделю — одно и то же.
«А чем ты весь день занималась?»
Я поставила Тимофея в стульчик. Он тут же заорал. Дала ему ложку — на тридцать секунд замолчал.
– Игорь, я готовила, стирала, кормила, убирала, гуляла с коляской полтора часа, делала с Егором уроки, мыла Полину после того, как она вылила на себя компот, и обожглась о сковородку.
Он не поднял глаз от телефона.
– Ну, Марин. Это же домашние дела. Я не говорю, что ты лежишь на диване. Но это не работа. Я вот восемь часов в офисе, потом в пробке полтора часа. А ты дома. С детьми. Ну тяжело, да, но ты же не цемент таскаешь.
Не цемент. Тимофей — двенадцать кило. Поднимаю раз сорок в день. За день — четыреста восемьдесят кило. Почти полтонны.
Но я не сказала этого. Я сняла пластырь с ожога, подошла к раковине и подставила руку под холодную воду. Пальцы покраснели. Кожа стянулась. Больно.
Игорь ел гречку. С телефоном.
Ночью Тимофей проснулся в час. Потом в два сорок. Потом в четыре. Зубы. Дёсны распухли, температура тридцать семь и четыре. Я качала его на руках, ходила по комнате кругами. Влево, вправо, влево, вправо. Двадцать шагов в одну сторону, двадцать — обратно. Доски скрипели под ногами.
Игорь спал. Он спал в берушах. Купил год назад, когда у Тимофея начались колики. «Мне завтра на работу, Марин, я не могу не выспаться». И заснул.
Я качала сына и считала. Не шаги. Часы сна. За последние полтора года — с рождения Тимофея — я сплю четыре-пять часов в сутки. Не подряд. Урывками. Час — подъём, покормить. Два часа — подъём, качать. Полтора часа — подъём, температура.
Четыре часа сна. Пятьсот сорок дней. Это не декрет. Это вахта.
В пять утра Тимофей заснул. Я положила его в кроватку. Постояла. Колени дрожали — не от волнения, от усталости. Мышцы тряслись. Я села на пол, прислонилась к стенке и закрыла глаза. Просто на минуту.
Проснулась в семь от крика Полины. Она хотела блины. Игорь уже ушёл. Кружка в раковине, немытая. Ботинки у двери — вчерашние следы на полу, он так и не вытер.
Я встала с пола. Спина не разгибалась. Два часа сна. Новый день. То же самое.
Через две недели Игорь позвал друзей на шашлыки. К нам, на дачу. Точнее, это я должна была всё организовать — он сказал «давай в субботу, человек шесть, ничего сложного».
Ничего сложного. Я мариновала мясо с вечера пятницы — три кило. Нарезала овощи. Испекла шарлотку — жена его друга Серёги не ест магазинное. Упаковала сумку для Тимофея: подгузники, смесь, бутылочки, запасная одежда — два комплекта, потому что он срыгивает. Сумку для Полины: раскраска, фломастеры, запасные штаны. Сумку для Егора: мяч, книжка. Свою сумку: ничего. Мне не нужна сумка, я не отдыхаю.
Приехали на дачу в десять. Игорь разжёг мангал. Сел в кресло. Друзья приехали к двенадцати. Жёны — Наташа и Катя — помогали мне накрывать на стол. Мужья — с Игорем, у мангала, с пивом.
Тимофей не слезал с рук. Полина упала с качелей — не сильно, коленка, но рёв на двадцать минут. Егор подрался с сыном Серёги из-за мяча. Я бегала между всеми, как собака, которую дёргают за три поводка одновременно.
В четыре часа сели за стол. Шашлык, салат, шарлотка. Дети — отдельно, на покрывале, я им заранее всё порезала мелко.
И тут Игорь сказал. При всех. Поднял бокал и сказал.
– За моих красавиц! За Маринку, которая у меня на курорте — дома сидит, в потолок плюёт, а я горбачусь!
Он засмеялся. Серёга хмыкнул. Наташа посмотрела на меня. Катя опустила глаза.
На курорте. Дома сидит. В потолок плюёт.
Я стояла с Тимофеем на руках. Он только что срыгнул мне на плечо. На футболке — пятно. На лбу — пот. На руке — пластырь на ожоге, который так и не зажил, потому что я каждый день мою посуду горячей водой, и он мокнет.
– Игорь, – сказала я. Голос ровный. – Когда ты последний раз менял Тимофею подгузник?
Он перестал жевать.
– Что?
– Подгузник. Когда ты последний раз менял?
Он посмотрел на Серёгу. На Наташу. Потом на меня.
– Ну, Марин, зачем это сейчас?
– Нет, ответь. Ты сказал, что я «в потолок плюю». Я хочу понять — ты вообще знаешь, сколько подгузников в день уходит на полуторагодовалого ребёнка?
Тишина. Серёга отпил пива. Наташа ковыряла салат. Катя смотрела в телефон.
– Ну, штуки три-четыре? – сказал Игорь.
– Шесть-восемь. Каждый день. Это сорок-пятьдесят в неделю. Ты не поменял ни одного. За полтора года. Ни одного. Тебе напомнить, сколько это штук?
– Марин, хватит. Не при людях.
– А «в потолок плюёт» — это при людях можно?
Я развернулась и ушла в дом. Тимофей на руках, Полина за юбку держится, Егор за спиной спрашивает «мам, а что случилось?».
Я зашла в комнату. Закрыла дверь. Села на кровать. Тимофей заснул у меня на плече — прямо так, вертикально, привык. Полина прижалась к боку. Егор сел рядом.
Через стенку — голоса. Серёга что-то говорил Игорю. Тихо. Я не разобрала слов. Но тон слышала. Неловкий.
Вечером, когда все уехали, Игорь мыл мангал. Молча. Я укладывала детей. Три часа — пока все заснули. Тимофей в кроватке, Полина в своей кровати, Егор на диване в гостиной. Потом — посуда. Потом — уборка. Потом — стирка. Загрузила машинку. Двенадцатая за неделю.
Игорь пришёл в спальню. Лёг. Взял телефон.
– Ты меня перед людьми опозорила, – сказал он в потолок.
Я не ответила. Потому что если открою рот — скажу то, что нельзя говорить рядом с детьми, даже спящими.
На следующей неделе я попросила выходной. Один день. Суббота. Пять часов. С десяти до трёх.
– Игорь, мне нужно в город. К врачу записана. И в парикмахерскую — волосы не стригла восемь месяцев.
– В субботу? Марин, у меня футбол.
Футбол. Каждую субботу. Три часа. С двенадцати до трёх. Уже четыре года. Двести суббот. Шестьсот часов. Двадцать пять суток чистого времени — мой муж гоняет мяч, пока я одна с тремя детьми.
– Перенеси футбол.
– Я не могу, там команда. Нас десять человек, если я не приду — не хватит.
– А если я не приду — кто будет с детьми?
– Марин, ну ты же мать. Это твоя работа.
Моя работа. Семь дней в неделю. Триста шестьдесят пять дней в году. Без зарплаты. Без выходных. Без больничных. Без права сказать «я сегодня не могу, я устала».
– А когда я отдыхаю, Игорь?
– Ты каждый день отдыхаешь. Дети спят днём — вот и отдыхай.
Дети спят днём. Тимофей — двадцать минут, если повезёт. За эти двадцать минут я должна помыть посуду, загрузить стирку, развесить прошлую стирку, почистить картошку, вытереть пол на кухне (потому что Полина пролила кисель), собрать игрушки (чтобы Тимофей не засунул в рот деталь конструктора) и — если останется тридцать секунд — сходить в туалет. Одна. Без ребёнка на руках. Это мой отдых.
Я посмотрела на Игоря. Он сидел на диване, ноги на столе, телефон в руке. Белая футболка. Чистая. Я стирала её вчера.
Пальцы сжались. Ногти впились в ладони. Четыре полукруглых следа на каждой руке.
– Ладно, – сказала я. – Не переноси футбол. Я разберусь.
Я разобралась. Но не так, как он думал.
В понедельник я позвонила Свете. Моя подруга с института. Она живёт в Твери, полтора часа на «Ласточке». Без детей, без мужа — развелась три года назад и говорит, что это лучшее решение в её жизни.
– Свет, я уеду к тебе на три дня.
– Что случилось?
– Ничего. Мне нужно три дня без детей. Без мужа. Без кухни. Без стирки. Три дня, когда я буду спать восемь часов подряд.
Она помолчала.
– Когда?
– В пятницу.
– Жду.
Я готовилась всю неделю. Не к поездке — к тому, чтобы Игорь не мог сказать «я не знал». Я написала расписание. Подробное. Поминутное. Распечатала на четырёх листах и повесила на холодильник.
Тимофей. Подъём — между шестью и семью. Бутылочка — смесь, мерная ложка в банке, вода в термосе на столе. Температура — тёплая, проверить на запястье. Подгузник — менять каждые три часа, больше нельзя, будет раздражение. Крем — синий тюбик на пеленальном столике. Не зелёный, зелёный — от опрелостей, его только если покраснело. Каша — в одиннадцать. Безмолочная, гречневая, третья полка. Разводить тёплой водой, не кипятком. Кипятком — комки. Дневной сон — с часу, качать на руках, по комнате, двадцать шагов влево, двадцать вправо. Без телевизора. Если не засыпает — в коляску и на балкон, но только если выше нуля.
Полина. Завтрак — только блины. Тесто в холодильнике, нижняя полка, контейнер с зелёной крышкой. Жарить на маленьком огне. Не давать с вареньем — будет болеть живот. Только мёд. Мёд — верхний шкаф, слева. Обед — суп, кастрюля в холодильнике, разогреть. Она не ест лук — вытащить. Руки мыть перед едой, она забывает. После обеда — рисование, полчаса, потом мультики. Не больше двадцати минут. Она не любит «Фиксиков», только «Лунтика». Если поставить «Фиксиков» — истерика.
Егор. Уроки — математика и русский, тетради на столе. Проверить. Он врёт, что сделал, а сам смотрит ютуб. Пароль от родительского контроля — 4729. Обед — вместе с Полиной. Кружок по плаванию — суббота, десять утра, бассейн «Дельфин», не забыть сменку и шапочку. Шапочка — в синей сумке, на полке в коридоре.
Четыре листа. Мелким шрифтом. Я перечитала трижды.
В четверг вечером я сказала Игорю.
– Завтра я уезжаю на три дня. К Свете в Тверь.
Он оторвался от телефона. Первый раз за вечер.
– В смысле — уезжаешь? А дети?
– С тобой. Ты их отец.
– Марин, ты шутишь?
– На холодильнике расписание. Четыре листа. Там всё. Каждый шаг.
– Я не могу. У меня работа.
– Возьми отгул. Или работай из дома. Ты же всё время говоришь, что можно удалённо.
– Марин, это не смешно. Трое детей! Тимофею полтора года!
– Да, – сказала я. – Именно. Полтора года. И все эти полтора года я с ним одна. Каждый день. Каждую ночь. Без отгулов. Без футбола. Без берушей.
Я ушла в спальню. Собрала сумку. Маленькую — три футболки, джинсы, зубная щётка. Как будто на курорт. Тот самый, про который он любит шутить.
Утром я поцеловала каждого. Тимофея — в макушку, он пах молоком. Полину — в щёку, она спала, обняв зайца. Егора — в лоб, он открыл глаза и сказал «мам, а ты вернёшься?».
– Через три дня, – сказала я. – Папа с вами.
Игорь стоял в коридоре. Белая футболка. Чистая. Руки скрещены на груди.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
– А если что-то случится?
– Звони в скорую. Номер — сто двенадцать. Как и у всех.
Я вышла. Дверь закрылась. Я стояла на лестничной площадке и слышала, как за дверью заплакал Тимофей. Через секунду — Полина: «Папа, я хочу блины!»
Ноги стали ватными. Сердце заколотилось. Я прижалась спиной к стене и стояла так минуту. Может, две. Потом выдохнула, подняла сумку и пошла вниз.
На «Ласточке» я сидела у окна. Телефон в сумке. Он зазвонил через двадцать минут. Игорь. Я не взяла.
Через пять минут — снова. Не взяла.
Через три минуты — сообщение: «Где смесь??? На какой полке???»
Третья полка. Написано в расписании. Первый лист, третий пункт.
Я убрала телефон в карман куртки. Застегнула карман на молнию. И посмотрела в окно.
Деревья. Поля. Небо. Ничего не надо делать. Никуда не надо бежать. Никого не надо качать, кормить, вытирать, одевать, раздевать, успокаивать.
Я закрыла глаза.
Света встретила на вокзале. Обняла. Я стояла и не могла оторваться. Просто стояла и держалась за неё, как Полина за зайца.
– Ты когда последний раз спала? – спросила она.
– Не помню.
Она привезла меня к себе. Маленькая квартира, чистая, тихая. Ни одной игрушки на полу. Ни одного пятна на стене. Ни одного крика.
Я легла на диван в два часа дня. И проснулась в десять утра следующего дня. Двадцать часов. Без перерыва.
Когда я открыла глаза — не поняла, где нахожусь. Потолок без трещины. У нас дома — трещина на потолке, над кроваткой Тимофея. Тишина. Ни плача. Ни «мам, а где мой». Ни скрипа половиц.
Я лежала и слушала тишину. Пять минут. Десять. Просто лежала.
Потом достала телефон. Сорок семь пропущенных звонков. Все — Игорь. Четырнадцать сообщений.
«Тимофей не ест кашу»
«Полина орёт что хочет маму»
«Где крем??? Синий или зелёный???»
«Марина возьми трубку!»
«Она не хочет Лунтика теперь она хочет каких-то пони»
«Тимофей описался я поменял но там красное что это???»
«Нашёл крем. Намазал. Вроде нормально»
«Егор говорит что у него нет уроков но я не верю»
«Пароль от контроля не подходит!!!»
«А, подошёл. Он врал. Уроки есть»
«Марина я не спал всю ночь он орёт каждый час»
«Как ты это делаешь каждый день???»
«Позвони пожалуйста»
«Я больше не скажу что ты ничего не делаешь»
Я прочитала всё. Перечитала последнее сообщение. «Я больше не скажу что ты ничего не делаешь». Через тридцать шесть часов. Одну ночь без сна — и он уже сломался. Я так живу полтора года.
Я не позвонила. Не ответила на сообщения. Убрала телефон и пошла в душ. Стояла под горячей водой пятнадцать минут. Без стука в дверь. Без «мам, открой». Без «Марин, он опять плачет».
Света сварила кофе. Я сидела на кухне в халате и пила его маленькими глотками. Горячий. Сладкий. Целая кружка. До дна. Первая кружка кофе за полтора года, которую я выпила целиком, а не бросила на середине, потому что кто-то заплакал.
Второй день прошёл как сон. Мы гуляли по набережной. Обедали в кафе. Я ела медленно, и никто не дёргал меня за рукав. Вечером смотрели фильм — целиком, без перемотки, без паузы.
Телефон звонил. Я не брала. Это было тяжело. Каждый раз, когда экран загорался — «Игорь» — внутри сжималось. А вдруг и правда что-то серьёзное? А вдруг ребёнок заболел? А вдруг упал?
Но я знала: если бы случилось что-то по-настоящему страшное, он бы вызвал скорую. Он взрослый мужчина. Тридцать пять лет. Он справится. Должен справиться.
На третий день, перед отъездом, я включила телефон. Ещё двенадцать звонков. Три голосовых. Я послушала одно.
Голос Игоря. Хриплый, уставший, на заднем плане — Полина поёт что-то про пони, Тимофей гулит.
«Марин. Я не знал. Я правда не знал. Приезжай. Пожалуйста».
Я вернулась вечером в воскресенье. Открыла дверь ключом. И остановилась.
На полу в коридоре — три пары ботинок, два сапога не в пару, разбросанный шарф. На кухне — четыре грязные кастрюли, сковородка с присохшей кашей, гора тарелок в раковине. На столе — расписание. Все четыре листа. Один на полу, заляпанный чем-то оранжевым. Морковное пюре, наверное. Или тыквенное.
В гостиной — подушки с дивана на полу, одеяло скомкано, Егор спит на ковре в одежде. Полина — в кресле, в колготках и пижамной кофте. Тимофей — в манеже, в одном подгузнике, без кофточки. Тепло, двадцать четыре градуса. Но всё равно.
Игорь сидел на кухне. В той же белой футболке. Только она уже не белая. Пятно на плече — срыгнул Тимофей. Пятно на животе — каша. Пятно на рукаве — непонятное, тёмное. Под глазами — тени, как у меня. Волосы торчат. Щетина трёхдневная.
Он посмотрел на меня.
– Привет, – сказал он.
– Привет.
Тишина. Потом он сказал:
– Я за три дня постирал два раза. У меня в машинке сейчас третья. Ты сколько стираешь в неделю?
– Двенадцать-четырнадцать.
Он закрыл лицо ладонями. Потёр глаза. Ничего не сказал.
Я достала телефон. Молча сфотографировала кухню. Гостиную. Коридор. Тимофея в манеже. Кастрюли. Расписание на полу.
Потом открыла контакт: «Галина Викторовна» — свекровь. Та самая, которая каждый раз, приезжая в гости, говорила мне: «Мариночка, ну что ты жалуешься? Мой Игорёк работает как вол. Ты бы лучше мужу обед вовремя готовила, а не ныла». Та самая, которая говорила подругам по телефону: «Марина преувеличивает, молодёжь нынче ленивая, мы и работали, и детей растили, и не жаловались».
Я отправила ей все фотографии. Шесть штук. И подпись: «Галина Викторовна, это ваша квартира после трёх дней, когда Игорь оставался с детьми один. Три дня. А я так живу семь лет. Каждый день выглядит так, только я успеваю убрать до вашего приезда».
Игорь увидел, что я делаю.
– Ты что — маме отправила?
– Да.
– Зачем???
– Затем, что она семь лет говорит мне, что я ленивая и преувеличиваю. Пусть посмотрит.
Он встал. Сел. Снова встал.
– Это удар ниже пояса, Марин.
– А «курорт» и «в потолок плюёт» при друзьях — это что?
Он замолчал. Сел обратно. Уставился в стену.
Я подошла к раковине. Открыла воду. Начала мыть посуду. Четыре кастрюли, сковородка, гора тарелок. Горячая вода обожгла руку — пластырь опять размок.
Двадцать минут. Всё чисто. Я вытерла руки, прошла в гостиную, осторожно перенесла Егора на диван, накрыла. Полину отнесла в кровать. Тимофея достала из манежа, надела кофточку, покачала. Он заснул за три минуты. Привычные руки.
Потом я села на кухне. Одна. Игорь ушёл в спальню. Тишина.
Я сидела и смотрела на чистую раковину. На мокрые тарелки в сушилке. На четыре листа расписания — три на холодильнике, один на полу. Подняла. Разгладила. Пятно не оттёрлось, но текст читался.
Первый раз за три дня мне стало не спокойно, а тревожно. Не из-за детей — они в порядке. Не из-за мужа — он тоже в порядке, только небритый и в грязной футболке.
Из-за фотографий. Я отправила их свекрови. Женщине, которая вырастила моего мужа. Матери моих детей. Не поговорив с Игорем. Не предупредив. Просто — раз, и отправила. Как пощёчину. Через телефон.
Может, это было лишнее. Может, хватило бы того, что он сам всё понял. Он же написал: «Я больше не скажу». Он же увидел. Прожил. Прочувствовал.
Но я вспомнила, как Галина Викторовна сидела за нашим столом, ела мой борщ и говорила: «Мариночка, ну улыбнись, что ты кислая? Дети — это же счастье! Мы и не так жили, и ничего!» И я отправила.
Прошёл месяц. Игорь больше не говорит «ничего не делаешь». Ни разу. Ни слова. Как отрезало.
Но и не помогает по-настоящему. Стал сидеть с детьми по субботам. Два часа. С двенадцати до двух. Пока я хожу в кафе и пью кофе. Целую кружку. До дна.
Но каждый раз, когда я беру сумку, он говорит: «Ну иди, иди, отдохни». Таким тоном, будто отпускает меня на волю из тюрьмы. Будто делает одолжение. Будто эти два часа — его подвиг, а не моё законное право.
Футбол он не бросил. Перенёс на воскресенье.
Свекровь прислала голосовое через три дня после фотографий. Я слушала его в ванной, с закрытой дверью.
«Марина, я не понимаю, зачем ты мне это прислала. Мой сын — прекрасный отец. Если тебе тяжело — найми помощницу. Не надо устраивать показательные выступления. И уезжать от грудного ребёнка — это, знаешь, не каждая мать себе позволит».
Я переслушала дважды. «Не каждая мать себе позволит». Тимофею полтора года. Он не грудной. Он давно на смеси. Но для Галины Викторовны это неважно. Для неё я — та, кто бросила детей и уехала.
А Игорь — прекрасный отец. Который за тридцать шесть часов написал «как ты это делаешь каждый день».
Берушами он больше не пользуется. Это правда. Когда Тимофей плачет ночью — встаёт. Не каждый раз. Через раз. Но встаёт.
Я сплю пять часов. Иногда шесть. Лучше, чем было. Но далеко от нормы.
Расписание по-прежнему висит на холодильнике. Я больше не обновляю его каждый день. Только раз в неделю. Игорь иногда читает. Иногда — нет.
Надо было уехать и не брать трубку? Или с полуторагодовалым ребёнком так нельзя — даже чтобы доказать свою правоту?