Сумка стояла в коридоре. Спортивная, чёрная, с белой полосой. Собранная. Всегда собранная — он не разбирал её между побегами. Бритва, зарядка, сменные трусы, футболка. Готовность номер один. Как тревожный чемоданчик, только не на случай войны, а на случай, что жена попросит починить кран.
Но это был двадцать третий раз. А начиналось — с первого.
Первая ссора случилась через полгода после свадьбы. Декабрь. Я попросила Руслана вынести ёлку — настоящую, она осыпалась, иголки по всей квартире. Он смотрел футбол.
– Подожди, второй тайм.
– Руслан, она сыплется. Везде иголки. Варя. То есть нет, Вари тогда ещё не было. Просто — иголки. На полу, на диване, в тапках.
– Я сказал — подожди.
– Ты вчера тоже сказал «подожди». И позавчера.
Он встал. Лицо — каменное. Вышел в коридор. Взял куртку. Взял ключи. Хлопнул дверью. Дверь у нас железная, тяжёлая — хлопок разнёсся по подъезду, как выстрел.
Через час позвонила свекровь.
– Ника, Руслан у меня. Что ты опять натворила?
– Я попросила вынести ёлку.
– И ради этого скандал? Мужчина пришёл с работы, отдыхает. А ты — с ёлкой. Не могла сама?
Он вернулся через два дня. Вошёл, снял куртку, повесил на крючок. Сел на кухне.
– Ну, – сказал он. – Чего у нас на ужин?
Без «прости». Без «я погорячился». Без «давай поговорим». Как будто два дня — это перерыв на рекламу. Пауза между таймами. Вернулся — играем дальше.
Я молчала. Приготовила ужин. Он поел. Мы легли. Между нами — стена из молчания, но кровать маленькая, и его плечо касалось моего.
Я думала — первый раз. Бывает. Характер. Остынет — поговорим.
Мы не поговорили.
Второй раз — через три месяца. Я забыла купить его любимый кефир. Забыла. После двенадцатичасовой смены в аптеке. Он открыл холодильник, посмотрел. Закрыл. Сумка. Куртка. Хлопок.
Три дня.
Свекровь: «Ника, ты не следишь за домом. Мужчина должен прийти — а в холодильнике всё есть».
Третий раз — я сказала, что его мать слишком часто звонит. Четвёртый — мы опоздали к друзьям, потому что он два часа одевался. Пятый — я купила шторы без него, а ему не понравился цвет.
Каждый раз — сумка, хлопок, мама. Каждый раз — два-пять дней. Каждый раз — возвращение без слов. Как будто пульт переключил канал и вернулся обратно.
После пятого раза я сказала:
– Руслан, так нельзя. Мы должны разговаривать. Не разбегаться — разговаривать. Как взрослые люди.
– Мне нужно остыть. Ты не даёшь мне остыть.
– Остыть — это полчаса на балконе. Не три дня у мамы.
– Ты не понимаешь.
Он не объяснял. Я не понимала. Сумка стояла в коридоре. Всегда собранная.
Потом родилась Варя. Июль две тысячи двадцать первого. Три двести, девочка. Маленькая, красная, с кулачками размером с грецкий орех. Руслан плакал в роддоме — я видела, как он вытирал глаза рукавом. Мне казалось — теперь будет по-другому.
Три месяца — и снова.
Ссора была про ночные кормления. Варя просыпалась каждые два часа. Я кормила грудью. Вставала, кормила, укачивала, ложилась. Через два часа — снова. Руслан спал. Я попросила:
– Хотя бы один раз встань. Дай мне поспать хоть четыре часа подряд. Подержи её. Она засыпает на руках.
– Мне на работу. Ты в декрете.
– Я не спала трое суток.
– Все женщины не спят. Мать моя троих вырастила — и ничего.
– Твоя мать не работала. Я выхожу через четыре месяца.
– Не нагнетай.
Сумка. Хлопок. Четыре дня. Варе — три месяца.
Я осталась одна с грудным ребёнком. На четвёртый день у меня закончилось молоко — от стресса, от недосыпа, от всего. Пришлось перейти на смесь. Варя отказывалась — плакала, выплёвывала. Я стояла на кухне в четыре утра, с бутылочкой в руке, и сама плакала. Тихо, без звука, чтобы не разбудить — хотя будить было некого.
Свекровь позвонила на второй день.
– Ника, Руслан говорит, ты не даёшь ему спать. Мужчине нужно высыпаться. Он зарабатывает. А ты дома сидишь.
– Зульфия Ахметовна, у меня молоко пропадает. Мне нужна помощь.
– Все справлялись. И ты справишься.
Он вернулся. Варя спала. Я сидела на кухне — круги под глазами как синяки, руки тряслись от кофеина, я выпила шесть чашек за день, чтобы не упасть.
– Ну, – сказал он. – Я вернулся. Чего ты?
Я посмотрела на него. Хотела сказать многое. Сказала одно:
– Двадцать три раза, Руслан. Я считаю. Каждый раз.
Это было не тогда. Тогда был восьмой. Двадцать три — это позже. Но считать я начала именно тогда. С восьмого побега. Открыла заметки в телефоне и записала: дату, причину, сколько дней.
Восьмой: октябрь 2021. Кормление. 4 дня.
Девятый: январь 2022. Я не хотела ехать к свекрови на Новый год. 3 дня.
Десятый: март 2022. Я купила Варе комбинезон, который ему не понравился. 2 дня.
Одиннадцатый: июнь 2022. Я попросила его помыть ванну. 3 дня.
Двенадцатый. Тринадцатый. Четырнадцатый.
Каждый раз — одно и то же. Ссора из ничего. Сумка. Хлопок. Мама. Тишина. Возвращение. «Ну, я вернулся. Чего ты?»
К пятнадцатому разу я перестала звонить. Не просила вернуться. Не плакала. Просто ждала. Он возвращался сам — через два, три, пять дней. Как бумеранг. Только бумеранг летит обратно, потому что так устроен. А Руслан — потому что у мамы не было интернета в его комнате.
Варя росла. К трём годам она уже знала схему. Папа кричит. Папа берёт сумку. Дверь хлопает. Мама сидит на кухне. Через два дня — папа возвращается. Варя спрашивала каждый раз:
– Мам, а папа?
– Папа у бабушки.
– А когда вернётся?
– Скоро.
Двадцать три раза «скоро». Одиннадцать дней — рекорд. Это был восемнадцатый побег. Причина: я записала Варю на плавание без его ведома. «Ты решаешь за моего ребёнка!» Сумка. Хлопок. Одиннадцать дней.
На девятый день Варя перестала спрашивать. Я заметила. Она подошла к вешалке — там, где обычно висела его куртка. Посмотрела на пустой крючок. И ушла играть. Молча. В четыре года ребёнок привык, что крючок пустой.
Общее количество дней отсутствия я подсчитала потом. Примерно семьдесят восемь. Почти три месяца суммарно — за семь лет брака — мой муж не жил дома. По собственному выбору. Каждый раз хлопая дверью.
И каждый раз звонила свекровь: «Ника, ты его довела». Двадцать три звонка. Двадцать три раза одна и та же фраза. Как автоответчик.
Двадцать третий раз. Март. Кран. Он капал три недели. В ванной — кап, кап, кап. Днём и ночью. Варя говорила: «Мам, вода плачет». Я просила Руслана трижды.
Первый раз: «Руслан, почини кран. Или вызови сантехника».
– Разберусь.
Второй раз, через неделю: «Кран капает. Три ночи не сплю нормально».
– Я сказал — разберусь.
Третий раз, ещё через неделю: «Ты три недели смотришь сериалы по вечерам. Времени нет?»
Он поднял голову от телефона. Сериал замер на паузе. Лицо — знакомое, каменное. Включился режим.
– Ты опять?
– Что — «опять»?
– Опять давишь. Я целый день работаю, прихожу, хочу отдохнуть. А ты — кран, кран, кран. Хуже этого крана.
– Руслан, это кран. Не мировая проблема. Двадцать минут.
Он встал. Прошёл в коридор. Я слышала каждый звук — я знала эту партитуру наизусть. Шкаф открывается. Куртка снимается с крючка. Молния — вжик. Сумка — та самая, чёрная, с белой полосой — берётся с пола. Ключи звякают.
Дверь.
Хлопок.
Я стояла на кухне. Кран капал. Кап. Кап. Кап.
Варя вышла из комнаты. Пять лет. Пижама с единорогами. Посмотрела на вешалку. Пустой крючок. Не сказала ничего. Даже не подошла. Развернулась и пошла обратно.
Вот тут — я это запомнила точно — складка между бровей. Я чувствовала её физически. Как будто кто-то провёл ногтем по лбу, вертикально. Складка решения. Она появляется, когда я решаю. Не думаю, не сомневаюсь — решаю.
Я взяла телефон. Набрала: «Замена замков. Круглосуточно».
Мастер приехал утром. Два замка — верхний и нижний. Четыре тысячи рублей. Работал полтора часа. Я стояла рядом, смотрела. Новые замки были серебристые, блестящие. Старые ключи — бесполезные.
Потом я вызвала сантехника. Кран починили за пятнадцать минут. Триста рублей. Три недели капало — пятнадцать минут починки.
Вечером я достала из шкафа его вещи. Не все — только то, что влезло в сумку. Его сумку. Которая стояла собранной в коридоре. Которую он забирал двадцать три раза. Вот она — бритва, зарядка, трусы, футболка. Я добавила: вторую пару джинсов, свитер, носки. Застегнула.
Взяла лист бумаги. Обычный, из Вариного альбома для рисования. На обороте — единорог, нарисованный фломастерами. Перевернула. Написала ручкой, чётким почерком:
«Ты уехал 23-й раз. Я сменила замки. Твоя сумка у двери. Когда будешь готов быть мужем и отцом — не к маме езжай, а к семейному психологу. Запись на вторник, 18:00. Адрес внизу. Без психолога — не открою. Ника».
Адрес я написала внизу. Центр семейного консультирования на Ленина, двенадцать. Я нашла его заранее — позвонила, объяснила, записала.
Прикрепила записку к двери. Скотчем — прозрачным, крест-накрест. Сумку поставила рядом, на коврик. Чёрная сумка с белой полосой на коричневом коврике с надписью «Добро пожаловать».
Три дня. Он всегда возвращался на третий день — плюс-минус. Я ждала. Не у двери — я вообще старалась не думать. Готовила Варе завтрак. Водила в садик. Шла на работу. Аптека, рецепты, таблетки. Сорок восемь тысяч в месяц. Пачка цитрамона, пачка парацетамола. «Здравствуйте, что у вас болит?» У меня — всё. Но я в белом халате и улыбаюсь.
На третий день — звонок. Руслан.
– Ника, ключ не подходит.
– Я знаю.
– Что значит «знаю»? Я стою у двери. Тут записка какая-то. И сумка.
– Прочитай записку.
Тишина. Шуршание. Я слышала, как он дышит. Тяжело, через нос.
– Это что, шутка?
– Нет.
– Ты сменила замки? В моей квартире?
– В нашей квартире. Из которой ты уезжал двадцать три раза. По собственному желанию.
– Ника, открой дверь.
– Записка. Прочитай до конца. Адрес внизу.
– Какой психолог? Ты с ума сошла? Нормальные люди сами разбираются!
– Мы не разбираемся. Семь лет не разбираемся. Ты уезжаешь — я жду. Ты возвращаешься — мы молчим. Это не «разбираемся». Это — бег по кругу.
– Открой дверь, Ника.
– Нет.
Он бросил трубку. Через двадцать минут позвонила свекровь.
– Ника! Ты выгнала моего сына из его квартиры!
– Он сам уехал, Зульфия Ахметовна. Двадцать три раза. Я просто перестала ждать.
– Это его квартира!
– Ипотека — на двоих. Плачу половину я. Двадцать две тысячи из сорока восьми. Почти половина моей зарплаты.
– Ты не имеешь права менять замки!
– А он имеет право уезжать двадцать три раза и возвращаться без извинений?
– Мужчине нужно остывать!
– Семь лет, Зульфия Ахметовна. Семь лет он «остывает». Я устала ждать, пока он остынет.
Она бросила трубку. Я положила телефон. На кухне было тихо. Кран не капал — починили.
Варя сидела за столом, ела кашу.
– Мам, папа у бабушки?
– Да, солнышко.
– А когда вернётся?
Я посмотрела на неё. Пять лет. Каша на щеке. Единорог на пижаме — тот самый, с обратной стороны записки.
– Когда будет готов, – сказала я.
Она кивнула. Как будто это нормальный ответ. Для неё — уже нормальный.
Вечером пришло сообщение от Руслана: «Ты перегнула. Я приеду завтра и вызову слесаря».
Я ответила: «Записка на двери. Адрес внизу. Вторник, 18:00».
Он не ответил.
Во вторник я пришла в центр семейного консультирования. Одна. Сидела в коридоре, на стуле с потёртой обивкой. Ждала. Без пятнадцати шесть. Без десяти. Без пяти. Шесть часов. Пять минут седьмого. Десять.
Он не пришёл.
Я зашла к психологу одна. Просидела сорок минут. Рассказала всё. Двадцать три раза. Сумка. Хлопок. Свекровь. Варя и пустой крючок.
Психолог — женщина, лет сорока, спокойная — слушала. Потом сказала:
– Он придёт. Не сегодня. Но придёт. Или не придёт. И тогда вы будете знать точно.
Она оказалась наполовину права. Руслан пришёл. Через неделю. Один раз. Сидел пятнадцать минут. Сказал психологу: «Нормальные люди сами разбираются». Встал и ушёл.
Второй раз не пришёл.
Прошло три недели. Руслан живёт у мамы. Его куртка не висит на крючке. Сумка — у него, он забрал в тот же день, когда ключ не подошёл.
Он звонит Варе каждый вечер. Голос — нормальный, весёлый, отцовский. «Варюша, как дела? Что рисовала? А в садике что?» Варя рассказывает. Смеётся. Потом кладёт трубку и идёт играть. Не спрашивает, когда вернётся. Уже не спрашивает.
Со мной он разговаривает сухо. «Перевёл за ипотеку». «Заберу Варю в субботу». «Верни нормальные замки». Я отвечаю: «Адрес психолога тот же. Вторник, 18:00».
Свекровь звонит через день. Говорит одно: «Ты разрушила семью». Я слушаю. Не спорю. Кладу трубку.
Квартира стала тише. Не только потому, что кран не капает. Просто — тише. Нет хлопка двери. Нет звяканья ключей. Нет сумки в коридоре. Пустой крючок на вешалке — и тишина.
Я починила кран. Вызвала сантехника. Пятнадцать минут. Триста рублей. Три недели этот кран капал, и всё, что нужно было — позвонить и заплатить триста рублей.
Иногда вечерами, когда Варя засыпает, я стою в коридоре. Смотрю на дверь. На новые замки — серебристые, блестящие. На коврик «Добро пожаловать». Записки уже нет — сняла на следующий день. Но адрес психолога я отправила ему в сообщении. Он прочитал. Не ответил.
Я сменила замки, пока муж был у мамы в двадцать третий раз. Поставила условие: только через психолога. Он считает, что я его выгнала из собственной квартиры. Что ультиматум — это не выход. Что нормальные люди разбираются сами. Свекровь считает, что я разрушила семью.
А я считаю: двадцать три побега — это не «остыть». Это привычка. Каждый раз, когда ему неудобно, некомфортно, когда я прошу починить кран или встать к ребёнку ночью — он берёт сумку и уходит. Потому что знает: вернётся — и ничего не изменится. Дверь откроется. Ужин будет на столе. Жена промолчит.
Двадцать три раза дверь открывалась. На двадцать четвёртый — нет.
Перегнула? Или двадцать три хлопка дверью — это достаточно, чтобы сменить замок?
***
Это может понравится: