– Зинаида Павловна, а вот тут мы стенку снесём, будет просторнее.
Я стояла в собственном коридоре и смотрела, как незнакомый мужчина в чёрной водолазке показывает моей невестке Кристине, где будет «зона отдыха». В моей квартире. В моём коридоре. Который я оклеивала обоями четырнадцать лет назад вместе с покойным мужем Витей.
Мужчина — Антон, дизайнер — держал в руках планшет с какими-то схемами. Кристина стояла рядом, в белых кроссовках, с кофе в стаканчике, и кивала. Как хозяйка.
Я только что вернулась из поликлиники. Три часа в очереди к кардиологу. Мне шестьдесят девять лет. Давление, суставы, плохой сон. Я вышла из подъездной двери в девять утра — дома было тихо, всё на местах. Вернулась в двенадцать — и в квартире чужой мужчина обсуждает снос стены.
– Кристина, что здесь происходит?
Невестка посмотрела на меня. Спокойно. Даже ласково. Как смотрят на ребёнка, который мешает взрослым.
– Зинаида Павловна, я же говорила — нужен ремонт. Антон — лучший в городе, его за два месяца вперёд бронируют. Нам повезло, что у него окно открылось.
Говорила. Да, она говорила. Три месяца назад, за ужином, между котлетой и компотом. «Мам, квартира совсем убитая, надо обновить». Я ответила — не надо, меня всё устраивает. И думала, что тему закрыла.
Квартира — моя. Двухкомнатная, в Орехово-Зуеве, пятый этаж, без лифта. Получали с Витей от завода в восемьдесят восьмом году. Тридцать восемь лет я тут живу. Тут выросли мои обои, мой кафель в ванной — белый с синими цветочками, мой линолеум в кухне с пятном от борща, который Витя пролил на новоселье. Тут пахнет моей жизнью.
Сын Дима женился на Кристине три года назад. Ему тридцать семь, ей тридцать два. Год назад Кристина уговорила Диму переехать ко мне. «Снимать дорого, ипотеку не одобрили, а у мамы вторая комната пустая». Вторая комната — бывшая Димина. Я хранила там швейную машинку, книги, Витин инструмент. Но согласилась. Сын же. Не на улице ему жить.
Переехали. Кристина сразу переставила мою мебель в большой комнате. «Так удобнее, Зинаида Павловна». Убрала Витины фотографии с серванта в ящик. «Пыль собирают». Выбросила мой коврик в ванной — «негигиенично, я новый купила». Коврик этот Полина, Димина сестра, привезла мне из Турции восемь лет назад.
Я терпела. Сын рядом — это главное. Потерплю.
Но Кристина не останавливалась. Через два месяца после переезда она заменила шторы в зале. Мои — бежевые, с цветами — сняла и отдала в храм. «Они старые, Зинаида Павловна. Я серые купила, они к интерьеру подходят». К какому интерьеру? К моему серванту семьдесят второго года? К моей стенке, которую мы с Витей везли из Москвы на грузовике?
Потом она сняла мою люстру. Хрустальную. Свадебный подарок от Витиной матери. Пять рожков, подвески — настоящий хрусталь. Повесила вместо неё плоскую штуку, белую, похожую на тарелку. «Современный стиль, Зинаида Павловна. Ваша люстра пожароопасная — проводка старая».
Люстра лежала в кладовке. Я проверяла каждую неделю — на месте ли. Как будто навещала старого друга.
Я говорила Диме. Два раза. Первый раз он сказал — «мам, Кристина хочет как лучше, она же для тебя старается». Второй раз — «мам, ну не начинай, пожалуйста». После второго раза я перестала говорить.
За год Кристина поменяла в моей квартире шторы, люстру, коврики в ванной и коридоре, полку для обуви и смеситель в кухне. Мой старый смеситель, который ещё Витя ставил, работал нормально. Кристинин — блестящий, с рычагом — протекал через месяц.
И вот теперь — дизайнер. Антон в чёрной водолазке. Снос стены. «Зона отдыха».
– Кристина, я сказала три месяца назад — ремонт не нужен.
– Зинаида Павловна, вы просто не представляете, как будет красиво. Антон, покажите визуализацию.
Антон повернул ко мне планшет. На экране была квартира. Моя квартира. Только — не моя. Белые стены, серый пол, мебель как из журнала. Ни серванта. Ни стенки. Ни кафеля с синими цветочками.
– А мои вещи?
– Зинаида Павловна, старую мебель вывезем. Я уже договорилась с грузчиками. В субботу приедут.
В субботу. Через четыре дня. Она уже договорилась. С грузчиками. Вывезти мою мебель. Из моей квартиры.
– Сколько это стоит? – спросила я.
– Не переживайте, мы с Димой оплатим. Восемьсот тысяч за всё. Антон даёт рассрочку.
Восемьсот тысяч. У Димы зарплата семьдесят. У Кристины — пятьдесят пять. Ипотеку им не одобрили, а восемьсот тысяч на ремонт чужой квартиры — пожалуйста.
Тут я поняла. Не сразу, но поняла. Ремонт — это не для меня. Ремонт — это для них. Они переделывают мою квартиру под себя. Потому что собираются здесь жить. Долго. Может, всегда. Моя квартира становится их квартирой. С серыми стенами, плоской люстрой и без Витиного серванта.
– Антон, спасибо, вы свободны, – сказала я.
Кристина вскинула брови.
– Зинаида Павловна, мы же обсуждали.
– Мы не обсуждали. Ты сказала — «надо ремонт». Я сказала — нет. Ты привела дизайнера без моего согласия.
– Я хотела как лучше.
– Лучше — это когда спрашивают хозяйку квартиры. Я — хозяйка. Ремонта не будет.
Антон посмотрел на Кристину. Кристина посмотрела на Антона. Неловкая пауза. Он пробормотал что-то про «перезвоните, когда решите» и вышел. Я закрыла за ним дверь.
Кристина стояла в коридоре. Красная. Злая.
– Вы понимаете, что мы живём в развалюхе?
– Это не развалюха. Это мой дом.
– Обои отклеиваются. Линолеум вздулся. В ванной плесень.
– Плесень появилась после того, как ты сняла вентиляционную решётку и повесила свою, декоративную. Через которую воздух не проходит.
Она открыла рот. Закрыла. Развернулась и ушла в комнату.
Вечером пришёл Дима. Кристина, видимо, уже рассказала свою версию. Он вошёл на кухню, сел за стол. Лицо усталое, виноватое.
– Мам, Кристина говорит, ты дизайнера выгнала.
– Я попросила его уйти. Потому что никто не спрашивал моего разрешения.
– Мам, квартире правда нужен ремонт. Обои тридцатилетние. Трубы старые.
– Дима, это моя квартира. Мои обои. Мои трубы.
– Ну а мы где будем жить? Мы же тут живём.
– Вы живёте в моей квартире. Бесплатно. Я не беру с вас ни копейки. За свет плачу я. За воду — я. За газ — я. Кристина за год ни разу не купила продуктов в дом. Я кормлю вас обоих.
Дима побледнел.
– Это не так, мам. Кристина покупает.
– Что она покупает, Дима? Авокадо за двести рублей раз в неделю? Кофе в зёрнах за восемьсот, который пьёт только она? Я третий месяц покупаю картошку, масло, хлеб, крупы, мясо — на свою пенсию. Двадцать одна тысяча, Дима. Это вся моя пенсия.
Он молчал.
– Я не жалуюсь. Я рада, что ты рядом. Но ремонт в моей квартире без моего согласия — это уже не помощь. Это захват.
Он встал. Ушёл. Через стенку я слышала, как они с Кристиной разговаривают. Тихо, но напряжённо. Потом — тишина.
В субботу грузчики не приехали. Кристина отменила. Но не успокоилась.
Через неделю я обнаружила, что из кладовки пропала Витина люстра. Хрустальная. Пять рожков. Свадебный подарок.
– Кристина, где люстра?
– Какая люстра?
– Хрустальная. Из кладовки.
– Я отвезла на дачу к подруге. Там ей самое место. Всё равно в кладовке пылилась.
Я стояла и смотрела на неё. Витина люстра. Единственная вещь, которая осталась от его матери. Бронислава Ефимовна привезла её из Чехословакии в семьдесят четвёртом. Ездила с делегацией от завода. Тащила через три границы. Подарила нам на свадьбу — и заплакала, когда увидела, как мы повесили.
– Верни люстру.
– Зинаида Павловна, она же старая. Нигде не висит. Зачем она вам?
– Верни. Мою. Люстру.
Кристина пожала плечами.
– Хорошо. На следующей неделе заеду к Жанне и заберу.
Я ждала неделю. Потом ещё одну. Люстра не вернулась.
– Кристина, где люстра?
– Жанна уехала в отпуск. Как вернётся — заберу.
Я позвонила Полине. Дочь жила в Туле, работала учительницей, своих проблем хватало. Но я рассказала всё. Про дизайнера, про мебель, про люстру. Про то, как Кристина за год выжила из квартиры всё моё.
Полина молчала. Потом сказала:
– Мам, я приеду.
Она приехала в субботу. С мужем Андреем. Вошла, огляделась. Увидела серые шторы вместо маминых бежевых. Увидела тарелку-люстру на потолке. Увидела, что фотографий отца нигде нет.
– Дима, можно тебя на минуту?
Они вышли на лестничную клетку. Я слышала через дверь — не всё, обрывками. Полина говорила тихо, но жёстко. «Мамина квартира», «без спроса», «люстру бабушкину увезла». Дима отвечал что-то невнятное. Кристина стояла в комнате и смотрела в телефон.
Полина вернулась. Подошла к Кристине.
– Кристина, я заберу маму к себе на неделю. А вы с Димой за это время вернёте всё на место. Фотографии отца — на сервант. Люстру — из кладовки подруги — сюда. Если через неделю хоть одна мамина вещь будет не на месте — я подам заявление в полицию. Хищение чужого имущества.
Кристина побледнела.
– Полина, это смешно. Какое хищение?
– Люстра чехословацкого хрусталя, принадлежащая моей матери, вывезена из квартиры без её согласия. Это хищение. Статья сто пятьдесят восемь, часть первая. Я учитель права, Кристина. Я знаю, о чём говорю.
Я уехала с Полиной. Неделю жила у неё в Туле. Спала в комнате внучки Сони, которая радовалась бабушке и кормила меня печеньем. Было хорошо. Тихо. Без серых штор и чужих людей в моём коридоре.
Через неделю вернулась. Люстра стояла в кладовке — вернули. Фотографии Вити — на серванте. Шторы — остались серые, но я уже не стала спорить.
Кристина со мной не разговаривала три дня. Потом заговорила — как ни в чём не бывало. «Зинаида Павловна, я борщ сварила». Первый раз за год она сварила борщ. Невкусный, пересоленный. Но — сварила.
Прошло два месяца. Дизайнер больше не появлялся. Мебель на месте. Кристина иногда бросает взгляды на мои обои — вижу, как её передёргивает. Но молчит.
Дима стал покупать продукты. Не каждый день, но раз в неделю привозит пакет из «Перекрёстка». Молоко, хлеб, курица. Не авокадо.
Полина звонит через день. Проверяет.
Но я знаю — это не конец. Кристина не из тех, кто сдаётся. Она ждёт. Чего — не знаю. Может, когда я ослабну. Может, когда Дима дозреет. Может, когда квартира станет совсем старой и ремонт будет не прихотью, а необходимостью.
А я сижу вечерами под плоской тарелкой-люстрой на потолке — свою хрустальную вешать обратно не стала, боюсь, что опять снимут — и думаю. Полина сказала — пригрози, что выселишь. Мне — выселить сына? Подруга Тамара говорит — пропиши границы, составь договор, кто за что платит. Соседка Нина Степановна говорит проще — «гони невестку в шею, пока не поздно».
А я не знаю. Квартира моя. Но сын — тоже мой. И он между мной и Кристиной — как между молотом и наковальней. И мне его жалко. Но и себя жалко. Мне шестьдесят девять лет. Я хочу дожить в своём доме, с Витиными обоями и фотографиями. Это так много?
Правильно я сделала, что выгнала дизайнера и пригрозила полицией? Или надо было согласиться на ремонт — всё-таки квартира и правда старая? А вы бы как поступили на моём месте?
***
Вам понравится: