– Валентина Николаевна, давайте договоримся. Вы молчите — я покупаю вам квартиру.
Он сказал это спокойно. Как будто предлагал чай с лимоном. Сидел за моим кухонным столом, на моём стуле, пил из моей чашки. Зять. Артём Игоревич Волков. Тридцать девять лет. Красивый, уверенный, в рубашке за двенадцать тысяч. Я знаю, сколько стоит его рубашка, потому что Наташа — моя дочь — хвасталась, когда покупала ему на день рождения.
Я смотрела на него и молчала. Потому что за минуту до этого он признался. Сам. Сел, отпил кофе, посмотрел мне в глаза и сказал:
– У меня есть другая женщина. Уже два года. Наташа не знает. И не должна узнать.
Два года. Моя дочь замужем за этим человеком семь лет. Внуку Кирюше — пять. Два года из семи — враньё.
Я могла бы закричать. Могла бы выгнать. Могла бы позвонить Наташе прямо при нём. Но я сидела и слушала, потому что он говорил дальше.
– Я не собираюсь уходить от Наташи. Семья для меня — главное. Кирюшка — смысл жизни. Та женщина — это отдельное. Это не касается семьи.
Не касается семьи. Два года спит с другой — и не касается семьи.
– Зачем вы мне это говорите? – спросила я.
– Потому что вы видели нас. В субботу. В «Кофемании» на Тверской.
И тут я вспомнила. Суббота. Я ездила в Москву к подруге Тамаре, мы ходили на выставку в Пушкинский. После музея зашли попить кофе. И в «Кофемании» на Тверской я увидела Артёма. С женщиной. Она была молодая, светленькая, смеялась. Он держал её за руку через стол.
Я тогда решила — показалось. Коллега. Партнёр по бизнесу. Мало ли. Не стала подходить. Ушла быстро, пока он не заметил. Тамаре ничего не сказала.
Но он, оказывается, заметил. И через три дня приехал ко мне. В Подольск. За сорок километров. Чтобы предложить сделку.
– Квартиру? – переспросила я.
– Однокомнатную. В Подольске. Новостройку. Я знаю, что вы снимаете, Валентина Николаевна. Наташа переживает. Я давно хотел этот вопрос решить. Вот и повод.
Повод. Моё молчание — повод купить мне квартиру.
Я действительно снимала. Однушку на окраине Подольска, двадцать две тысячи в месяц. Пенсия — девятнадцать. Разницу доплачивала Наташа. Каждый месяц переводила мне десять тысяч сверху, чтобы на еду и лекарства хватало. Мне шестьдесят три года, давление, колени, спина. Работать уже не могу. Своя квартира была в Туле, продала двенадцать лет назад, когда переезжала поближе к дочери. Деньги ушли на лечение мужа — Наташин отец болел четыре года, умер в пятнадцатом. После его смерти осталась я одна. Без жилья. Без накоплений.
Квартира в Подольске стоит — я знала, потому что смотрела — от четырёх с половиной миллионов. Однушка в нормальном доме, не на выселках. Артём мог себе это позволить. У него свой бизнес — грузоперевозки, четыре фуры, два склада. Наташа говорила — зарабатывает хорошо. Триста-четыреста в месяц, иногда больше.
Четыре с половиной миллиона за моё молчание. За то, чтобы дочь не узнала, что муж два года ей изменяет.
– Я подумаю, – сказала я.
Он кивнул. Допил кофе. Поставил чашку в раковину — аккуратно, как хороший мальчик. И уехал.
Я сидела на кухне одна. За стеной соседи смотрели телевизор — какое-то ток-шоу, крики, музыка. А я сидела и думала.
Четыре с половиной миллиона. Своя квартира. Больше не платить двадцать две тысячи за съём. Больше не зависеть от Наташиных переводов. Встать на свои ноги. В шестьдесят три года — впервые за двенадцать лет.
И всё, что нужно — молчать.
Я думала три дня. Не спала толком ни одну ночь. Ворочалась, вставала, пила воду, ложилась обратно. Считала. Прикидывала. Уговаривала себя.
Наташа звонила каждый вечер — как обычно. Рассказывала про Кирюшу, про работу, про Артёма. «Мам, он мне цветы привёз вчера. Просто так. Без повода. Я такая счастливая». Я слушала и чувствовала, как горло сжимается.
На четвёртый день позвонил Артём.
– Валентина Николаевна, вы подумали?
– Подумала.
– И?
– Мне нужно время, Артём.
– Сколько?
– Неделю.
Он согласился. Вежливый. Терпеливый. Идеальный зять — если не считать любовницу.
В пятницу я поехала к Тамаре. Подруга, шестьдесят один год, бывший завуч. Рассказала всё. Без имён — просто ситуацию.
Тамара выслушала. Налила мне валерьянки. Потом сказала:
– Валя, если ты возьмёшь квартиру — ты станешь его соучастницей. И когда Наташа узнает — а она узнает, рано или поздно — она спросит не его. Она спросит тебя. «Мама, ты знала?»
Я ехала домой на электричке. За окном мелькали платформы, дачи, бетонные заборы. И я представила. Наташа стоит передо мной и спрашивает: «Мама, ты знала?» А я живу в квартире, которую он купил за моё молчание. И Наташа всё понимает. Не глупая.
В субботу я позвонила Артёму.
– Квартиру я не возьму.
Пауза. Длинная.
– Валентина Николаевна, вы уверены?
– Уверена. И я расскажу Наташе.
Ещё одна пауза. Голос изменился. Стал жёстким. Низким.
– Не советую.
– Это угроза?
– Это совет. Наташа мне поверит, а не вам. Вы пожилая женщина, которая зависит от дочери. Подумайте, что будет, если она решит, что вы сочиняете из ревности. Или из-за денег. Вы же снимаете квартиру на её деньги.
Я положила трубку. Руки были ледяные. Он был прав — частично. Наташа могла не поверить. Могла решить, что я выдумываю. Что мне показалось в той «Кофемании». Артём — обаятельный, заботливый, цветы без повода. А я — мать, которая вмешивается.
Но я помнила его руку на столе. Переплетённые пальцы. Её смех. Его взгляд — такой, каким он на Наташу уже давно не смотрел.
В воскресенье Наташа приехала ко мне с Кирюшей. Привезла пирог и новые тапочки мне — старые развалились. Кирюша рисовал на кухне, Наташа мыла посуду. Обычное воскресенье. Я смотрела на неё — тридцать шесть лет, красивая, худенькая, устаёт на работе, любит мужа. Не знает.
Кирюша уснул на диване после обеда. Я накрыла его пледом. Наташа сидела рядом, листала телефон.
– Наташ, мне нужно тебе кое-что сказать.
Она подняла глаза. Спокойные, тёплые.
– Мам, что?
Я сказала. Всё. Про «Кофеманию». Про его приезд ко мне. Про предложение с квартирой. Про «у меня другая женщина, уже два года». Слово в слово.
Наташа слушала молча. Не перебивала. Лицо не менялось — секунд двадцать. Потом побелело. Как бумага.
– Он тебе предложил квартиру? За молчание?
– Да. Однушку в Подольске.
– И ты отказалась?
– Да.
Она встала. Вышла на балкон. Стояла минут пять. Я не шла за ней. Ждала.
Вернулась. Глаза сухие, но красные.
– Мам, ты уверена? Может, ты неправильно поняла? Может, это была коллега?
– Наташа, он сам мне сказал. Приехал и сказал. «У меня другая женщина, два года». Я не выдумываю.
Она села. Достала телефон. Набрала Артёма. Он взял на втором гудке.
– Артём, мама всё рассказала. Это правда?
Я не слышала, что он говорил. Только видела лицо дочери. Как оно менялось — от надежды к пониманию. От понимания к боли.
Она положила трубку. Посмотрела на меня.
– Он сказал — твоя мать сочиняет. Что предложил тебе квартиру из доброты. Что никакой женщины нет. Что ты ревнуешь.
– И ты ему веришь?
Пауза.
– Нет.
Она забрала Кирюшу и уехала. Сонный мальчик на заднем сиденье, Наташа за рулём — прямая спина, белые пальцы на руле.
Я стояла у окна и смотрела, как машина выезжает со двора. Дождь начинался. Мелкий, холодный. Стекло запотело от моего дыхания.
Вечером Артём позвонил мне. Голос злой, тихий.
– Вы совершили ошибку, Валентина Николаевна. Большую ошибку.
– Я сделала то, что должна была.
– Вы разрушили семью.
– Семью разрушили вы. Два года назад. Я только рассказала об этом.
Он повесил трубку.
Через две недели Наташа подала на развод. Проверила его телефон — нашла переписку, фотографии, бронирование отелей. Не одну женщину — двух. Вторая появилась полгода назад. Двадцать шесть лет, фитнес-тренер. Первая, из «Кофемании» — тридцать один, бухгалтер из его же фирмы. Два года. Рестораны, поездки, подарки. Наташа посчитала по выпискам — за два года он потратил на них больше миллиона.
Миллион на любовниц. А мне предлагал четыре с половиной — за молчание. Дешевле было бы не изменять.
Артём сначала просил прощения. Потом угрожал. Потом снова просил. Наташа не вернулась. Забрала Кирюшу, переехала ко мне — в мою съёмную однушку. Двадцать восемь квадратов на троих. Кирюша спит на раскладушке, Наташа — на диване, я — на кровати. Тесно, неудобно, но вместе.
Артём перестал платить ипотеку за их общую квартиру. Сказал — «пусть суд разбирается». Наташа подала на раздел имущества. Адвокат берёт пятьдесят тысяч. Деньги заняли у Тамары.
Прошло три месяца. Развод ещё не оформлен — Артём тянет время, не является на заседания. Квартиру делят через суд. Кирюша иногда спрашивает — «а когда папа приедет?». Наташа отвечает ровно — «скоро, зайка». Я молчу.
Родня Артёма звонила Наташе. Его мать, Людмила Павловна, сказала: «Это всё твоя мамаша. Нормальная женщина промолчала бы. Квартиру предлагали — не взяла. Из вредности. Теперь все страдают».
Из вредности. Четыре с половиной миллиона — из вредности отказала.
Наташа мне потом пересказала. И добавила: «Мам, ты правильно сделала. Я лучше в съёмной однушке с тобой, чем в трёшке с вруном».
Но я вижу — ей тяжело. Вижу, как она по ночам сидит на кухне в темноте. Как прячет глаза, когда подруги спрашивают — «как дела?». Как считает каждую тысячу.
А иногда думаю — может, надо было взять квартиру. Промолчать. Наташа бы жила как раньше — в достатке, в большой квартире, с мужем, который приносит цветы. Не знала бы. И была бы счастлива. Пусть в неведении — но счастлива.
А сейчас — раскладушка, суд, долги. Кирюша без отца. Наташа без сна. Я без квартиры. И Артём рассказывает всем, что сумасшедшая тёща разрушила идеальную семью.
Одни говорят — «правильно, дочь должна знать правду». Другие — «залезла куда не просили, пусть сами разбираются, тебя ведь не спрашивали». Третьи — «надо было квартиру взять и молчать, хоть на старости лет пожила бы нормально».
Я отказалась от четырёх с половиной миллионов и рассказала дочери правду. Разрушила ли я семью — или спасла дочь от обмана? А вы бы взяли квартиру?
***
Интересное тут: