– Чай будешь? – спросила я, хотя уже знала ответ.
Алла стояла в прихожей, стаскивала сапоги. Пакет-майку держала в руке. Пустую. Она всегда приходила с пустым пакетом. Четыре года подряд, два раза в неделю. Я уже перестала считать. Хотя нет, не перестала. Восемь раз в месяц. Тридцать два раза за сезон. И каждый раз она уходила с полным пакетом. Иногда с двумя.
– Конечно буду, – Алла прошла мимо меня на кухню, даже тапочки не надела. – Ты что, печенье новое купила? Дай попробую.
Она уже открыла шкафчик. Достала пачку. Не одну печеньку – пачку целиком. Положила в свой пакет. Я смотрела, как она это делает, и молчала. Привычка. Восемь лет я замужем за Костей, и четыре из них Алла ходит ко мне «на чай». Раньше я думала, что это нормально. Родня же. Золовка. Сестра мужа. Надо быть гостеприимной, надо быть доброй, надо не жадничать.
Но потом я начала замечать.
Сначала мелочи. Пачка сахара. Бутылка подсолнечного масла. Пакет гречки. Алла брала это не спрашивая. Просто открывала шкафы, складывала в пакет и говорила: «Ой, у тебя столько всего, ты же не обеднеешь». И улыбалась. Такой доброй, широкой улыбкой. Как будто делала мне одолжение, забирая мои продукты.
Я стала записывать. Завела блокнот. Мелкий, в клеточку, с обложкой в цветочек. Прятала его в ящике с полотенцами. И после каждого визита Аллы доставала и записывала. Сахар – сто сорок рублей. Масло – двести десять. Гречка – сто тридцать. Печенье – сто восемьдесят. Сыр – четыреста пятьдесят. Колбаса – шестьсот.
За первый месяц набежало восемнадцать тысяч. Я перечитала цифры дважды. Не поверила. Пересчитала. Всё верно. Восемнадцать тысяч рублей за месяц на золовку, которая приходит «попить чаю».
Я сидела на кухне, пока Алла рылась в холодильнике. Она присела на корточки, отодвинула контейнер с супом, заглянула за банку с огурцами.
– О, курица! Целая! Ты же не будешь всю сама готовить? Дай мне половину, у меня Димка мясо любит.
Димка – это её муж. Он работает. Она тоже работает. Оба получают зарплату. У них своя квартира. Своя кухня. Свой холодильник. Но почему-то их холодильник всегда пустой, а мой – это их личный склад.
Я отрезала половину курицы. Завернула в плёнку. Положила в её пакет. Алла кивнула, как будто так и должно быть.
– Слушай, а макароны у тебя какие? «Барилла»? О, давай пачку, у нас кончились.
Я дала пачку макарон. И банку томатной пасты. И лук – три штуки. И морковку. Потому что «ну что курица без гарнира». Алла ушла с пакетом, который весил килограмма четыре. На пороге обернулась.
– В следующий раз возьми нормальный сыр, а? Этот «Ламбер» – резина. Возьми «Маасдам», Димка его любит.
И ушла.
Я закрыла дверь. Постояла в прихожей. Потом достала блокнот. Курица – триста пятьдесят. Макароны – сто девяносто. Паста – сто двадцать. Лук, морковка – рублей семьдесят. Печенье – сто восемьдесят. Итого сегодня – девятьсот десять рублей.
Вечером Костя пришёл с работы. Я поставила перед ним тарелку с супом. Без курицы, потому что курица уехала к Алле.
– Костя, – сказала я. – Твоя сестра за этот месяц унесла из нашего дома продуктов на двадцать тысяч.
Он поднял глаза от тарелки.
– Ну, Марин, она же сестра. Чего ты считаешь? Некрасиво.
Некрасиво. Мне – некрасиво. Не ей, которая выносит продукты пакетами. Мне, которая это считает.
Я промолчала. Убрала блокнот подальше. Но записывать не перестала.
Через неделю Алла пришла снова. В среду, как обычно. Я на тот момент закупилась на выходных – потратила двенадцать тысяч в «Ленте». Мясо на фарш, свинина на отбивные, курица, рыба, овощи, фрукты, молочка. Забила морозилку и холодильник.
Алла пришла, сняла куртку и сразу к морозилке.
– О, ты затарилась! – она сказала это так радостно, будто я для неё старалась. – Свинина! Отлично. Мне кусок дашь? У нас в субботу Димкин день рождения, хочу отбивные сделать.
Кусок свинины – восемьсот граммов. Я отрезала, хотя внутри что-то сжалось.
– И фарш. Дай полкило, я котлет налеплю.
Фарш я крутила сама. Два часа возилась. Прокрутила через мясорубку, добавила лук, хлеб, специи. Разложила по контейнерам, подписала, заморозила. И вот теперь полкило уезжает к Алле. Просто так. Потому что «сестра же».
Но дальше стало интереснее.
Алла открыла холодильник, достала сыр. Тот самый «Маасдам», который я купила после её замечания. Триста граммов по четыреста девяносто рублей за кусок. Положила в пакет. Потом сметану. Потом банку оливок. Потом пакет замороженных креветок, которые я берегла на пятницу – хотела сделать пасту для нас с Костей.
– Алла, – сказала я. – Креветки я не могу отдать. Я их на ужин планировала.
Она посмотрела на меня. Вот так – снизу вверх, с пакетом в руке, набитым моими продуктами. И сказала:
– Жалко, что ли? У тебя же муж нормально зарабатывает. А у нас Димка вон кредит платит, нам не до креветок.
У Димки кредит – да. На машину. «Шкода Октавия», новая. Они взяли её полгода назад. А до этого у них был кредит на телевизор. А ещё раньше – на отпуск в Турцию. Но креветки им, конечно, не по карману. Зато мои – пожалуйста.
Я забрала креветки из её рук. Убрала обратно в морозилку. Алла фыркнула, но промолчала. Зато когда Костя вернулся, позвонила ему. Я слышала из кухни.
– Костик, твоя жена совсем обнаглела. Мне креветок жалко! Я к ней как к родной, а она мне – жалко!
Костя пришёл на кухню. Сел за стол. Потёр переносицу.
– Марин, ну зачем ты? Ну креветки, ну отдала бы.
– Костя, – сказала я. – Я за четыре года отдала твоей сестре продуктов почти на миллион рублей. Ты хочешь, чтобы я и креветки отдала?
Он не поверил. Конечно. Миллион – это звучит нереально. Я принесла блокнот. Открыла. Показала. Страница за страницей. Дата, список, сумма. Дата, список, сумма. Четыре года. Сто девяносто две страницы. Общая сумма внизу последней – восемьсот семьдесят три тысячи рублей.
Костя листал молча. Долго. Потом положил блокнот на стол.
– Ну ладно, – сказал. – Но это же сестра. Я не могу ей запретить.
Я убрала блокнот. В горле стоял ком, но плакать я не стала. Просто вымыла посуду и легла спать. Костя лёг рядом. Мы не разговаривали. За окном шёл снег. Тихо было. Но внутри у меня тихо не было.
На следующей неделе я решила спрятать часть продуктов. Купила пластиковые контейнеры, переложила мясо, рыбу, дорогой сыр. Убрала всё на балкон, в старый шкаф, за коробки с зимними вещами. Оставила в холодильнике только базовое – молоко, яйца, хлеб, масло, дешёвую колбасу.
Алла пришла в четверг. Открыла холодильник. Замерла.
– Это что? Ты на диете? Где всё?
– Ничего не покупала в этот раз, – сказала я. – Зарплата ещё не пришла.
Алла нахмурилась. Закрыла холодильник. Открыла морозилку – пусто. Открыла шкафчик – крупа, соль, чай. Ничего дорогого.
– А мясо? У тебя же всегда мясо есть!
– Нет мяса.
Алла стояла посреди моей кухни и смотрела на меня так, будто я её предала. Реально п��едала – лично, намеренно, со злым умыслом.
– Ладно, – сказала она. – Ладно.
И ушла. Без пакета. Впервые за четыре года. С пустыми руками.
Я стояла у окна и смотрела, как она идёт к машине. Мне стало легче. Прямо физически – плечи расправились, дышать стало проще. Я заварила себе чай. Настоящий, с лимоном. И выпила его спокойно, без тревоги, без ожидания, что сейчас откроется дверца холодильника и оттуда исчезнет ещё что-нибудь.
Но на следующий день позвонила свекровь.
– Маринка, ты что творишь? Алла мне сказала, ты её голодной из дома выгнала! У тебя совесть есть?
Зинаида Петровна говорила двадцать минут. Без перерыва. Про то, что Алла – родная кровь. Что нельзя жадничать. Что «мы одна семья». Что «раньше ты нормальная была, а теперь что случилось». Я слушала, держала телефон у уха и смотрела на свой блокнот. Восемьсот семьдесят три тысячи.
– Зинаида Петровна, – сказала я. – Алла за четыре года вынесла из нашего дома продуктов почти на девятьсот тысяч рублей. Вы знали об этом?
Тишина. Короткая, секунды три.
– Ну и что? Она же не чужая! Ты что, считаешь каждый кусок? Стыдно!
Мне стыдно. Опять мне. Не Алле, которая уносит мои продукты пакетами. Не свекрови, которая это поддерживает. Мне.
Я положила трубку. Руки не тряслись. Стало даже спокойно. Как будто я наконец увидела всю картину целиком и поняла, что дело не в креветках и не в курице. Дело в том, что меня приучили молчать. И я молчала. Четыре года.
В субботу Алла пришла снова. Но в этот раз не одна. С подругой. Ларисой – я видела её раза два, на каких-то семейных посиделках. Они зашли, разулись, прошли на кухню.
– Марин, чайник поставь, – сказала Алла. – Мы ненадолго.
Я поставила чайник. Достала чашки. Алла открыла шкафчик – на этот раз там было побольше, я уже не прятала так старательно. Устала прятать в собственном доме.
Алла достала пачку зефира. Коробку конфет «Коркунов» – я покупала их себе, на вечер, под сериал. Положила на стол.
– Бери, Лариса. Марина не жадная. Обычно.
Лариса засмеялась. Алла тоже. Я стояла у плиты и чувствовала, как внутри что-то натягивается. Как струна. Тонкая, звенящая.
Алла тем временем достала из пакета пустой контейнер. Свой. Открыла мою кастрюлю на плите. Там был борщ – я варила с утра, три часа стояла, свёклу запекала отдельно, мясо выбирала на рынке.
– О, борщ! Я Димке отолью, он обожает.
Она зачерпнула половником. Раз, два, три. Контейнер полный – литра полтора. Мой борщ. В её контейнер.
Лариса наблюдала с интересом. Как в кино. А потом Алла открыла холодильник и начала показывать:
– Вот, смотри, у неё тут всегда полно. Сыр, колбаса, фрукты. А говорит – денег нет. Мне жалко. Ты же видишь – не жалко ей, просто вредничает.
Лариса кивала. Алла складывала. Сыр – в пакет. Колбаса – в пакет. Яблоки – три штуки, в пакет. И Ларисе – отдельно – пачку печенья и банку мёда. Моего мёда, который я привезла от знакомой пасечницы, за семьсот рублей за поллитровую банку.
Я стояла. Смотрела. Струна внутри звенела всё тоньше. Пальцы сжались на ручке кружки.
Алла повернулась ко мне:
– И, кстати, в следующий раз купи нормальную сметану. Эта – жидкая. Димка такую не ест.
Вот эти слова. Не крик, не скандал. Просто «купи нормальную сметану». Для Димки. В моём доме. На мои деньги. Для человека, который ни разу за четыре года не принёс мне даже пачку чая.
Я поставила кружку на стол. Очень аккуратно. Пальцы побелели, когда я их разжала.
– Алла, – сказала я. – Поставь пакет на пол.
Она обернулась. Удивлённо.
– Что?
– Поставь пакет. И контейнер с борщом тоже.
– Ты чего?
– Ставь.
Алла поставила. Медленно. Лариса перестала жевать зефир.
Я подошла к ящику с полотенцами. Достала блокнот. Открыла на последней странице.
– Восемьсот семьдесят три тысячи рублей, – сказала я. – За четыре года. Это не считая сегодняшнего борща, сыра, колбасы и мёда, который ты отдала подруге. С мёдом – под девятьсот тысяч.
Алла смотрела на блокнот. Лариса смотрела на меня.
– Ты что, записываешь? – Алла побледнела.
– Записываю. Каждый визит. Каждый продукт. Каждый рубль.
– Ты ненормальная, – Алла сделала шаг назад. – Ты реально больная. Кто так делает?
– Кто так делает – выносит чужие продукты пакетами и ещё указывает, какую сметану покупать?
Лариса встала из-за стола. Тихо. Печенье положила обратно на стол.
Я продолжала:
– С сегодняшнего дня – никаких «чаёв». Холодильник я закрою. И вот тебе список, – я вырвала страницу из блокнота. На ней была итоговая сумма и разбивка по месяцам. – Девятьсот тысяч рублей. Можешь не сразу. Частями. Но я хочу, чтобы ты знала, сколько это.
Алла взяла листок. Руки у неё чуть дрожали. Прочитала. Посмотрела на меня.
– Ты серьёзно? Ты мне счёт выставляешь? Родне?
– Я тебе показываю, сколько ты взяла. Бесплатно. Без спасибо. И с жалобами, что мало.
Алла скомкала листок. Бросила на пол. Схватила свой пакет – пустой, тот самый, с которым пришла, – и пошла к двери.
– Я Косте позвоню! – крикнула из прихожей. – Он тебе объяснит!
– Звони, – сказала я. – Скажи ему про девятьсот тысяч. Может, на этот раз услышит.
Дверь хлопнула. Лариса стояла в кухне, не зная, куда деваться. Я посмотрела на неё.
– Мёд верни, пожалуйста.
Лариса молча достала из пакета банку. Поставила на стол. Обулась и ушла. Без единого слова.
Я закрыла дверь. Прислонилась спиной к стене. В прихожей было тихо. Борщ стоял на столе – в Аллином контейнере, открытый. Я перелила его обратно в кастрюлю. Убрала сыр и колбасу в холодильник. Яблоки положила в вазу.
А потом села на табуретку. И просто сидела. Минуту, две, пять. Сердце колотилось, но не от страха. От чего-то другого. Я сделала то, что нужно было сделать четыре года назад.
Вечером Костя пришёл мрачный. Алла ему, конечно, позвонила. И свекровь тоже. Он сел за стол, не глядя на меня.
– Мать говорит, ты Аллу опозорила при чужом человеке. Счёт ей выставила. Как в магазине.
– А Алла опозорила меня при чужом человеке, когда показывала мой холодильник и раздавала мои продукты. Это нормально?
Костя молчал. Я налила ему борщ. Тот самый. Целый. Никуда не уехавший.
– Марин, может, перегнула?
– Девятьсот тысяч рублей, Костя. За четыре года. Это мы перегнули?
Он ел молча. Потом вымыл тарелку. Потом ушёл в комнату. Мы снова не разговаривали.
Прошло три недели. Алла не приходила. Ни разу. Холодильник стоял полный – и никто не открывал его, кроме нас. Я готовила ужин, и вся еда оставалась дома. Мясо не исчезало. Сыр не уезжал в чужих пакетах. Борщ стоял в кастрюле ровно столько, сколько мы ели.
Свекровь звонила Косте. Каждый день первую неделю. Потом через день. Потом замолчала. Мне – ни разу. Алла, говорят, рассказывает всем, что я «торгашка» и «мелочная». Что я «родственнице в копейку считала». Что я «выгнала её голодную».
А я сплю спокойно. Готовлю и знаю, что приготовленное съедим мы. Покупаю сыр и не прячу его на балконе. Достала из ящика блокнот – и закрыла его. Может, навсегда.
Костя не говорит об этом. Вообще. Как будто Аллы не было и нет. Когда звонит свекровь, выходит на балкон и разговаривает тихо. Мне не пересказывает. Я не спрашиваю.
***
Это будет вам интересно: