Наташа, ты брала конверт из коробки?
Свекровь смотрела на меня через стол. Не спрашивала — обвиняла. Я это сразу поняла. По голосу, по глазам, по тому, как она сложила руки на груди. Прошли ровно сутки после свадьбы, а я уже подсудимая.
Свадьба была в субботу. Моя и Лёшина. Сорок два гостя, ресторан «Берёзка» на выезде из Серпухова, семь тысяч за человека. Мы копили полтора года. Я работала в бухгалтерии завода, Лёша — электриком в управляющей компании. Вдвоём — девяносто пять тысяч в месяц. Из них двадцать откладывали на свадьбу. Полтора года без отпуска, без новой одежды, без кино по выходным. Триста шестьдесят тысяч накопили. Ресторан обошёлся в двести девяносто четыре. Оставшиеся шестьдесят шесть — на платье, кольца и фотографа.
Свадебные деньги — конверты от гостей — собирали в коробку. Белую, с бантом, Лёшина сестра Оля сама делала. Красивую. Коробка стояла на отдельном столике, рядом с книгой пожеланий. Гости подходили, опускали конверты, расписывались в книге. Всё как у всех.
После ресторана коробку забрала Оля. Сама вызвалась. «Я же свидетельница, мне и нести. А вы отдыхайте». Мы с Лёшей поехали домой. Устали так, что даже конверты не пересчитали — решили утром.
Утром Оля привезла коробку. Мы сели с Лёшей считать. Двадцать шесть конвертов. Сто сорок три тысячи рублей. Лёша нахмурился.
– Мало.
– Почему мало?
– Сорок два гостя, Наташ. Даже если каждый по три тысячи — это сто двадцать шесть. Но дядя Женя обещал десятку. Мишка с работы — пятнадцать. Мама говорила, что тётя Рая положила двадцать.
Он стал сверять конверты с книгой пожеланий. Расписались тридцать четыре человека. Конвертов — двадцать шесть. Восемь конвертов пропали.
Восемь. Конвертов.
Лёша позвонил дяде Жене. «Женя, ты конверт клал?» — «Конечно, десятку, как обещал». Позвонил Мишке. «Клал, пятнадцать штук, в белом конверте». Позвонил тёте Рае. «Двадцать тысяч, Лёшенька, и открытку подписала».
Ни конверта дяди Жени, ни Мишкиного, ни тёти Раиного в коробке не было. Восемь конвертов. По прикидкам — от семидесяти до девяноста тысяч.
– Кто трогал коробку? – спросил Лёша.
– Оля, – сказала я. – Оля забирала.
Лёша посмотрел на меня. И я увидела — он не хочет думать в эту сторону. Оля — его сестра. Младшая. Двадцать шесть лет, незамужем, работает продавцом в «Магните» за тридцать две тысячи. Живёт с мамой — с нашей свекровью, Валентиной Борисовной. Они друг за друга горой. Всегда.
– Может, в ресторане кто-то взял, – сказал Лёша.
– Коробка стояла при Оле. Она сама сказала — «я слежу».
Он набрал Олю. Спросил напрямую. Я слышала из кухни её голос — высокий, обиженный.
– Лёша, ты с ума сошёл! Я твоя сестра! Я эту коробку своими руками клеила!
Через час позвонила свекровь. И вот тогда началось.
– Наташа, ты брала конверт из коробки?
Не «что случилось». Не «давайте разберёмся». Сразу — я.
– Валентина Борисовна, я коробку не трогала. Её забрала Оля.
– Оля свидетельница. Она весь вечер на ногах была, для вас старалась. А ты сидела за столом.
– Я невеста. Я сидела за столом, потому что это моя свадьба.
– Вот именно. Твоя свадьба. Твои деньги. Кому ещё конверты понадобятся?
Я открыла рот и закрыла. Логика свекрови была железной — в её голове. Я — чужая. Оля — своя. Чужие воруют. Свои — никогда.
Лёша стоял в дверях и слушал. Ничего не сказал. Ни маме, ни мне. Просто стоял, как столб.
Вечером я попросила Лёшу поговорить с Олей нормально. Без крика. Спокойно.
– Она обиделась, – сказал он. – Сейчас не время.
– А когда время? Девяносто тысяч пропали.
– Может, не девяносто. Может, кто-то из гостей не положил, хотя расписался.
– Восемь человек расписались и не положили? Все восемь?
Он не ответил.
Через три дня свекровь приехала к нам. Без предупреждения. Вошла, села на кухне, посмотрела на меня.
– Наташа, я поговорила с Олей. Она говорит, что коробка стояла открытой, пока ты ходила в туалет. Десять минут тебя не было. Любой мог подойти.
– Валентина Борисовна, я ходила в туалет один раз за весь вечер. На три минуты.
– Оля говорит — десять.
– Оля ошибается.
– Оля не врёт. Она моя дочь.
Я посмотрела на Лёшу. Он стоял у холодильника с кружкой чая. Молчал.
– Лёша, скажи что-нибудь.
– Мам, может, хватит? Никто никого не обвиняет.
– Я не обвиняю, – сказала свекровь. – Я разбираюсь.
Разбирается. Три дня она разбиралась — и в каждом разговоре виновата была я. Чужая. Пришлая. Которая «забрала сына и теперь ещё и деньги».
Я решила разобраться сама. По-бухгалтерски. Взяла книгу пожеланий, выписала всех, кто расписался. Обзвонила каждого. Тридцать четыре человека. У каждого спросила — клали ли конверт, сколько, помнят ли момент.
Результат: тридцать один человек подтвердил, что клал конверт. Трое — расписались, но конверт не клали: двое забыли дома и потом перевели на карту, одна — тётя Валя — положила подарок, а не деньги. Значит, в коробке должен был быть тридцать один конверт. Было двадцать шесть. Пропало пять.
Общая сумма пропавшего — я посчитала по опросу — восемьдесят две тысячи рублей. Дядя Женя — десять. Мишка — пятнадцать. Тётя Рая — двадцать. Костик, Лёшин друг — двадцать пять. И подруга Ира — двенадцать.
Я составила таблицу. Имя, сумма, подтверждение. Как в бухгалтерии. Распечатала.
Показала Лёше.
– Вот. Пять конвертов. Восемьдесят две тысячи. Все подтвердили.
Он посмотрел на листок. Долго. Потом поднял глаза.
– И что ты предлагаешь?
– Поговори с Олей. Нормально. С фактами.
– Наташ, ты хочешь, чтобы я обвинил сестру?
– Я хочу, чтобы ты спросил. Она забирала коробку. Она везла её к себе. Она ночью была с коробкой одна.
– Она бы не взяла. Я её знаю.
Ты и меня знаешь, хотела я сказать. Четыре года вместе. Полтора из них — я экономила на обедах, чтобы мы накопили на свадьбу. Я бутерброды на работу носила каждый день. Кофе с собой в термосе, потому что в автомате — сорок рублей, а за месяц набегает. И ты думаешь, что я украла из собственной свадебной коробки?
Я не сказала этого. Встала. Вышла на балкон. Постояла. Город внизу жил обычной жизнью — дети на площадке, машины, бабушка с коляской. А у меня свадьба прошла неделю назад — и я уже воровка.
Через неделю позвонила Ира. Моя подруга. Та, чей конверт с двенадцатью тысячами пропал.
– Наташ, мне Оля написала.
– Что написала?
– Что ты, наверное, сама конверты вытащила. Что у тебя кредит, и тебе деньги нужны.
У меня действительно был кредит. Потребительский, на стиральную машину. Сорок восемь тысяч, платёж три триста в месяц. Оля знала — я при ней обмолвилась однажды. И теперь она рассылала это знакомым. Как доказательство.
Я позвонила Оле сама.
– Оля, зачем ты пишешь моим подругам, что я украла деньги?
– Я не писала такого. Я сказала — у тебя кредит. Это правда.
– У тебя зарплата тридцать две тысячи и долг за телефон. Это тоже правда. Но я никому не рассылаю.
– Ты меня обвиняешь! Ты с самого начала на меня показываешь!
– Я не обвиняю. Я спрашиваю — куда делись пять конвертов. Ты забирала коробку. Ты везла её домой. Ты была с ней ночью одна.
– Я не трогала конверты! И вообще, может, это твоя Ирка половину забрала, пока конверты опускала!
Она бросила трубку. Я стояла с телефоном в руке. Пальцы онемели от того, как сильно я его сжимала.
На следующий день свекровь позвонила Лёше. Я слышала разговор — он был на громкой.
– Лёшенька, Оля ревёт третий день. Наташа её затравила. Твоя жена обвиняет родную сестру в воровстве. Если ты мужик — разберись.
Лёша положил трубку. Посмотрел на меня.
– Наташ, может, хватит?
– Хватит — чего? Искать наши деньги?
– Может, их никто не брал. Может, из коробки выпали. Может, в ресторане потерялись.
– Пять конвертов выпали из закрытой коробки?
– Я не знаю! Но я не хочу из-за денег потерять семью!
Я села. Медленно.
– Лёша, ты уже выбрал. Между мной и Олей. Ты выбрал Олю. Просто пока не сказал это вслух.
Он вышел из кухни. Хлопнул дверью в ванную. Вода зашумела.
Через три дня я нашла доказательство. Случайно. Зашла на Олин профиль в соцсети — просто посмотреть, не написала ли она ещё кому-нибудь обо мне. И увидела фотографии. Оля в новых кроссовках «Nike». Оля с новым телефоном — последний «Самсунг», на сайте — от семидесяти тысяч. Оля в кафе — авокадо-тост, капучино, хэштег «побаловаласебя». Все фотографии — за последнюю неделю. После свадьбы.
Тридцать две тысячи зарплата. Долг за телефон. И вдруг — «Самсунг» за семьдесят и кроссовки за пятнадцать.
Я сделала скриншоты. Все. Посчитала по ценам в интернете. Телефон — семьдесят два тысячи. Кроссовки — четырнадцать. Кафе — в среднем полторы за визит, три раза за неделю. Итого — минимум девяносто тысяч потрачено за неделю после свадьбы. При зарплате в тридцать две.
Я распечатала скриншоты. Приложила к таблице с пропавшими конвертами. Пять конвертов — восемьдесят две тысячи. Олины траты за неделю — около девяноста. Математика не врёт.
Показала Лёше вечером. Молча. Просто положила листки на стол.
Он смотрел минуты три. Листал. Считал. Я видела, как менялось его лицо. От раздражения — к сомнению. От сомнения — к пониманию. От понимания — к боли.
– Это не доказательство, – сказал он тихо.
– Лёша. Тридцать две тысячи зарплата. Девяносто потрачено за неделю. Откуда?
Он не ответил.
В воскресенье я пригласила свекровь к нам на обед. Сказала — давайте поговорим спокойно, всей семьёй. Свекровь пришла. Оля — нет. «У неё голова болит», — сказала Валентина Борисовна.
Голова болит. В новых кроссовках за четырнадцать тысяч.
Я положила распечатки на стол. Таблицу пропавших конвертов. Скриншоты Олиных покупок. Подсчёт.
– Валентина Борисовна, я не обвиняю. Я показываю факты. Пять конвертов пропали из коробки, которую забирала Оля. Восемьдесят две тысячи. Через неделю Оля потратила девяносто тысяч — при зарплате тридцать две. Вы три недели обвиняете меня. Вот — цифры.
Свекровь смотрела на листки. Молча. Долго. Лицо менялось — от возмущения к растерянности.
– Это интернет, – сказала она наконец. – Может, она в кредит купила.
– Можете позвонить и спросить.
Свекровь достала телефон. Набрала Олю. Та взяла на третьем гудке.
– Олечка, ты телефон новый откуда взяла?
Пауза. Длинная. Я слышала, как Оля дышит в трубку.
– Мам, мне подруга одолжила.
– А кроссовки?
– Тоже одолжила.
– Подруга одолжила тебе кроссовки и телефон?
– Мам, я потом объясню. Мне некогда.
И повесила трубку.
Свекровь сидела с телефоном в руке. Смотрела на экран. Потом подняла глаза на меня. Впервые за три недели — без обвинения. С чем-то другим. С тем выражением, с которым мать понимает про своего ребёнка то, чего не хотела понимать.
Она встала и уехала. Без слов.
Вечером Лёша позвонил Оле. Разговор длился сорок минут. Я не слушала — ушла к соседке. Когда вернулась, Лёша сидел на кухне в темноте.
– Она призналась?
– Нет. Но она заплакала, когда я спросил про телефон. И сказала — «я потом всё верну».
«Потом всё верну». Не «я не брала». Не «ты ошибаешься». «Потом всё верну».
Прошло три месяца. Оля вернула тридцать тысяч. Перевела Лёше молча, без комментариев. Осталось пятьдесят две. Говорит — отдаст частями. Когда — не уточняет.
Свекровь мне не звонит. На семейные обеды не зовёт. Через Лёшу передаёт — «Наташа разрушила отношения в семье». Не Оля, которая украла. Я — которая нашла.
Лёша разрывается. Ездит к матери раз в неделю один. Возвращается молча. Со мной не ругается, но и не говорит — «ты была права». Молчит. Как тогда, на кухне, когда свекровь обвиняла меня при нём.
Подруга Ира сказала — «ты молодец, что не промолчала». Мишка с Лёшиной работы сказал — «надо было сразу в полицию». Тётя Рая сказала — «зачем связалась, испортила отношения с мужниной роднёй, умнее надо быть».
А я сижу и думаю — восемьдесят две тысячи. Полтора года я носила бутерброды на работу. Пила кофе из термоса. Не купила себе ни одного платья. Чтобы на моей свадьбе золовка украла конверты и купила себе «Самсунг».
Я нашла правду. Но потеряла свекровь, золовку и, кажется, кусочек мужа. Стоило оно того? Или надо было промолчать и забыть? А вы бы стали копать — или махнули рукой?
***
Это будет интересно: