Он привёл овчарку в четверг. Большая, рыжая, с перебинтованной лапой — наступила на стекло во дворе. Хромала, скулила, прижимала морду к его колену. Он держал её за ошейник и говорил тихо: «Тише, Марта, тише. Сейчас доктор посмотрит».
Я посмотрела на собаку. Потом — на него.
Павел.
Бывший муж моей сестры Жанны. Я узнала его сразу, хотя не видела два года — с того семейного обеда, когда он и Жанна объявили, что разводятся. Он изменился — похудел, борода, другая куртка. Но глаза — те же. Серые, спокойные, с тяжёлыми веками, как у человека, который привык не высыпаться.
Он меня не узнал. Или сделал вид.
– Доктор, лапу посмотрите?
– Садитесь. Сейчас обработаю.
Я вымыла рану. Вытащила осколок. Забинтовала. Марта терпела — только дышала часто и вздрагивала, когда я протирала антисептиком. Павел гладил её по голове и молчал.
– Через три дня на перевязку, – сказала я.
– Спасибо. Сколько?
– Восемьсот.
Он заплатил. Ушёл. Марта хромала рядом.
Я стояла у раковины, мыла руки. Антисептик, мыло, антисептик. Запах въелся в кожу — за двенадцать лет работы ветеринаром он стал моим запахом. Привычка.
Через три дня Павел пришёл на перевязку. Потом ещё через три. Потом — через неделю, на осмотр. Потом — просто так. С Мартой. Сидел в приёмной, ждал, пока я освобожусь. Мы пили чай из пластиковых стаканчиков на ступеньках клиники. Он рассказывал про работу — электрик, вахты, подключения. Я рассказывала про кота с мочекаменной и попугая, который кусался. Смеялись.
Я не планировала влюбляться. Но он пришёл с хромой овчаркой — и остался.
Чтобы объяснить, что было дальше, нужно рассказать, что было до.
Жанна — старшая. На четыре года. В нашей семье это означало — первая во всём. Первая получала новое платье, первая шла на танцы, первая приводила мальчиков домой. Мама всегда говорила: «Настя, уступи. Она старшая».
Уступи конфету. Уступи комнату. Уступи внимание.
Жанна была яркая — красная помада, громкий смех, хлопающие двери. Когда она входила в комнату, все оборачивались. Когда входила я — никто не замечал. Это не жалоба. Это факт. Как рост или цвет глаз — данность, с которой живёшь.
В двадцать пять Жанна вышла за Павла. Красивая свадьба — ресторан, белое платье, сто гостей. Я была подружкой невесты — держала шлейф, ловила букет, улыбалась. Павел мне понравился тогда — спокойный, немногословный, надёжный. Но он был мужем Жанны. Точка.
Семь лет брака. Внешне — нормально. Павел работал на вахтах — по две недели, потом неделю дома. Жанна работала в офисе, ездила на море с подругами, покупала сумки. Детей не было — Жанна не хотела. «Рано, потом, не сейчас».
Два года из семи Жанна изменяла. С Игорем из бухгалтерии. Павел узнал случайно — увидел переписку. Не устроил скандала. Собрал вещи и ушёл. Молча. Как он всё делал — молча.
На семейном обеде — когда Павел и Жанна объявили о разводе — мама плакала. Папа молчал (он умер через год, инсульт). Жанна сидела с сухими глазами, крутила бокал. Павел смотрел в стол.
– Жанна, как ты могла? – мама.
– Мам, не начинай. Это наше дело.
– Два года! С этим Игорем! Павел же всё для тебя делал!
Жанна пожала плечами.
– Мам. Мы разные. Он — скучный. Я устала.
Скучный. Два года измены — потому что «скучный». Семь лет брака — «устала».
Семья пожалела Жанну. Не Павла — Жанну. «Ну, бывает. Все ошибаются. Жаннночка расстроена, ей тяжело». Павел ушёл — тихо, как и всё в его жизни. Снял квартиру. Завёл Марту. Работал.
Год тишины. Я не думала о нём. Я работала — ветклиника, шесть дней в неделю, с восьми до семи. Кошки, собаки, хомяки, один раз — игуана. Тридцать четыре тысячи. Съёмная однушка на окраине. Хвост на затылке, запах антисептика, ужин из макарон. Мне было тридцать. Личная жизнь — ноль. Последний мужчина был два года назад, три месяца, разошлись, потому что ему не нравилось, что я прихожу домой в десять вечера с шерстью на одежде.
А потом — овчарка с перебинтованной лапой. И чай на ступеньках.
Мы стали парой через год. Не быстро. Сначала — прогулки с Мартой. Потом — ужины. Потом — кино. Потом — он остался ночевать. И утром приготовил яичницу. Молча. Поставил тарелку, сел напротив, улыбнулся.
Я сидела на кухне в его футболке, ела яичницу и думала: вот оно. Вот это чувство — когда тебе готовят завтрак. Когда кто-то улыбается тебе утром. Когда ты — не «уступи», а «первая».
Два года после развода. Не через неделю, не через месяц. Два года. Павел — свободный мужчина. Я — свободная женщина. Взрослые люди. Но я знала — мама, Жанна, родня. И я боялась.
Я рассказала маме первой.
Воскресенье. Позвонила. Голос — спокойный. Подготовленный. Я репетировала в ванной.
– Мам, я хочу тебе сказать. Я встречаюсь с Павлом.
Тишина. Три секунды. Пять. Семь.
– С каким Павлом?
– С Жанниным бывшим мужем.
Мама вдохнула. Резко, коротко, как от удара.
– Настя. Ты с ума сошла.
– Мам, он два года как разведён. Они не вместе. Жанна ему изменяла.
– Мне всё равно, что она делала! Это — муж твоей сестры!
– Бывший муж.
– Какая разница! Настя! Жанна этого не переживёт!
– Мам, Жанна ему изменяла два года. Она его не любила. Она сама сказала — «скучный».
– Настя, есть вещи, которые нельзя. Сестра — это сестра. Ты не можешь жить с её мужем.
– Бывшим.
– Настя!
Я слушала, как мама плачет в трубку. Мне было тридцать два. Я впервые за много лет чувствовала себя счастливой. И мама плакала — не от радости. От ужаса.
Жанна узнала на следующий день. Мама рассказала.
Звонок. Вечер. Я сидела у Павла — на его кухне, Марта у ног, телевизор выключен. Экран телефона: «Жанна».
– Алло.
– Ты. Предательница. Ты мне не сестра. Ты подобрала то, что я выбросила, как бродячая собака.
Голос — ровный. Не крик. Хуже. Спокойная, холодная ненависть.
– Жанна, послушай.
– Нет, это ты послушай. Я семь лет прожила с этим человеком. Семь лет. А ты — как шакал — дождалась и подобрала. У тебя что, других мужиков нет? Тебе именно мой нужен?
– Он не твой. Вы развелись два года назад. Ты ему изменяла.
– Мне плевать. Есть вещи, которые нельзя. И ты это знаешь.
Она повесила трубку.
Павел сидел рядом. Слышал. Положил руку мне на плечо. Тёплую, тяжёлую.
– Ты как?
Я не ответила. Потому что плакала. Тихо, без звука, как привыкла — в нашей семье «Настя, не реви, ты же младшая, уступи».
Жанна перестала со мной разговаривать. Мама — нет. Мама звонила каждый день.
Три года давления. Не грубого, не крикливого — мамин стиль другой. Мягкий. Вода на камень.
– Настенька, может, поговоришь с Жанной? Ей больно.
– Мам, она мне изменяла два года. Не мне — ему. Она его предала. Не я.
– Н��стенька, она старшая. Ей больнее.
Ей больнее. Мне — тридцать два, тридцать три, тридцать четыре. Ни одного мужчины до Павла за пять лет. Ни одного утра с яичницей. Ни одного «доброе утро» тёплым голосом. Но ей — больнее. Потому что старшая.
Тётя Валя позвонила через полгода.
– Настя, ты знаешь, что Жанна рассказывает?
– Догадываюсь.
– Она говорит, что ты закрутила с Павлом, пока они были женаты. Что ты бегала к нему на вахты. Что развод — из-за тебя.
– Тётя Валя, это ложь. Я начала общаться с Павлом через год после развода. Через два года — стали парой. Могу показать переписку, даты первых сообщений.
– Настя, я тебе верю. Но родня верит Жанне. Она первая рассказала. А кто первый — тот и прав.
Кто первый — тот и прав. Как в детстве. Жанна — первая. Всегда.
На семейных обедах меня перестали звать. Новый год — без меня. Восьмое марта — без меня. Пасха — без. Я сидела дома с Павлом и Мартой. Он готовил. Я ела. Марта лежала под столом — лапа зажила, но хромота осталась, чуть-чуть, на левую заднюю.
Мамин юбилей — шестьдесят. Позвали. С условием.
– Настенька, приходи. Но без Павла. Жанна будет. Я не хочу скандала.
Без Павла. Мой мужчина — четыре года вместе — не допущен на юбилей моей матери. Потому что Жанна будет.
Я пришла одна. В платье, с цветами, с подарком — набор для ухода за руками, мама любила кремы. Семь тысяч.
Жанна была в красном. Помада яркая, смех громкий — через стену слышно. Новый мужчина — Дима, высокий, бородатый, сидел рядом. Они жили вместе уже два года. Но Жанна представляла его как «друга». При мне — точно.
Когда я вошла, Жанна встала из-за стола. Молча вышла из комнаты. Постояла на кухне пять минут. Вернулась. Не посмотрела на меня.
Обед прошёл натянуто. Мама улыбалась. Тётя Валя подкладывала мне салат. Жанна разговаривала со всеми, кроме меня. Как будто стула, на котором я сидела, не существовало.
Перед уходом я сказала маме — тихо, в коридоре, пока Жанна была в туалете:
– Мам, это последний раз, когда я прихожу без мужа. Павел — мой муж. Мы вместе четыре года. Если семья его не принимает — значит, она не принимает меня.
Мама заплакала. Обняла меня. Пахла духами — «Красная Москва», всю жизнь одни и те же.
– Настенька, ну почему вы не можете помириться?
– Потому что мириться — значит отказаться от Павла. А я не откажусь.
Я ушла. На лестнице — темно, лампочка перегорела. Спускалась на ощупь. Пять этажей. И думала: вот моя семья. Пять этажей вниз, и с каждым — всё дальше от них.
А потом мы расписались. И я не позвала никого из своих.
ЗАГС на окраине. Среда, одиннадцать утра. Я в белом платье — простом, до колен, без фаты. Павел в рубашке и джинсах. Два свидетеля — его друг Серёга и моя коллега Олька из клиники. Марта ждала в машине — высунула морду в окно и лаяла на прохожих.
Мы расписались за пятнадцать минут. Вышли. Серёга сфотографировал нас на ступеньках. Павел держал меня за руку. Ладонь — сухая, шершавая, электрика. Моя — с запахом антисептика.
Я посмотрела на фотографию вечером. Два человека на ступеньках. Счастливые. Без родни.
Мама узнала через неделю. Я позвонила сама.
– Мам, мы расписались.
Тишина. Потом — тихо:
– Без меня?
– Мам, ты сказала — «без Павла». Я выбрала — с Павлом. Но без тебя.
Она заплакала. Я слушала и думала: мне тридцать четыре года. Я вышла замуж. Моя мать плачет — не от счастья.
Жанна прислала сообщение. Одно. Короткое.
«Поздравляю. Ты получила мои объедки. Наслаждайся».
Я не ответила. Экран потемнел. Павел зашёл — в руках две чашки чая. Поставил. Сел рядом.
– Кто?
– Жанна.
– Что написала?
– Неважно.
Он кивнул. Не стал спрашивать. За это я его и люблю — он знает, когда молчать.
Через месяц — семейный обед у тёти Вали. Первый раз позвали с Павлом. Тётя Валя позвонила: «Настя, приходите оба. Хватит этого цирка. Вы муж и жена — приходите как нормальные люди». Я согласилась. Павел — нехотя, но согласился.
Пришли. Квартира тёти Вали — двушка, большая кухня, стол на десять человек. Мама, тётя Валя, дядя Коля, двоюродная Оля. И Жанна. С Димой.
Я увидела её — в красном, помада, серьги, смех, — и почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не страх. Ожидание. Как перед уколом — знаешь, что будет больно, но сидишь и ждёшь.
Ели. Салаты, горячее, пироги тёти Вали. Павел сидел рядом — спокойный, тихий. Жанна — напротив. Дима — рядом с ней. Мама — во главе стола. Разговоры — погода, цены, дача.
После второго Жанна подняла бокал. Красное вино. Помада на стекле — яркая, как след.
– Ну что, сестрёнка, – голос громкий, весёлый, как на сцене, – как тебе мой бывший? Я его семь лет дрессировала — пользуйся.
Тётя Валя поставила вилку. Мама закрыла глаза. Дима усмехнулся — криво, неловко. Павел не шевельнулся. Только желваки на скулах проступили.
Родня засмеялась. Не все — Оля хмыкнула, дядя Коля хохотнул, тётя Валя нет. Но смех был — жидкий, неловкий, тот самый смех, которым люди прикрывают стыд.
– Жанна, хватит, – мама. Тихо. Привычно.
– Мам, я шучу! Расслабься. Настя же не обижается. Правда, Насть?
Она смотрела на меня. Глаза — весёлые, блестящие, как у кошки перед прыжком. Ждала. Ждала, что я промолчу. Как всегда. Как тридцать четыре года до этого.
Я положила вилку. Промокнула губы салфеткой. Встала. Стул отъехал — тихо, по линолеуму.
– Жанна, – сказала я. Голос — ровный. Я сама удивилась, какой ровный. – Ты сейчас назвала Павла «дрессированным». И «объедками». При всех. При человеке, который семь лет был твоим мужем. При Диме, который сидит рядом с тобой и слушает, как ты говоришь о бывшем.
Дима перестал жевать. Посмотрел на Жанну. Она мотнула головой — мол, не бери в голову.
– Ты изменяла Павлу два года. С Игорем из бухгалтерии. Два года — пока Павел паял проводку на вахтах, чтобы ты ездила в Турцию и покупала сумки. Он узнал — ушёл. Не кричал, не скандалил. Собрал вещи и ушёл. Молча. Потому что он — такой.
Жанна побледнела. Помада стала ярче — или кожа стала белее.
– Настя, прекрати.
– Нет. Ты три года говорила. Теперь — я. Один раз.
Мама подняла руку:
– Девочки.
– Мам, подожди. Один раз. Пожалуйста.
Мама опустила руку.
– Жанна. Ты выбросила этого человека. Не потеряла — выбросила. Как вещь, которая надоела. А потом — три года — рассказывала родне, что я его увела. Что я бегала к нему на вахты. Что развод — из-за меня. Это ложь. Я начала общаться с Павлом через год после вашего развода. Через два — мы стали парой. У меня есть переписка с датами. Кто хочет — покажу. Прямо сейчас.
Тётя Валя смотрела на меня не отрываясь. Дядя Коля перестал жевать.
– Ты сидишь с Димой. Два года вместе. У тебя — новая жизнь. У тебя — всё. И ты до сих пор не можешь простить мне, что я подобрала человека, которого ты сломала и выбросила?
– Я не ломала!
– Ты изменяла ему два года. Это и есть — сломать.
Жанна встала. Стул грохнул.
– Настя, ты мне не сестра!
– Я тебе сестра тридцать четыре года. Тридцать четыре года я уступала тебе всё. Игрушки, внимание, мамину любовь. Каждый раз — «уступи, она старшая, ей больнее». Мне тридцать четыре. Я впервые в жизни счастлива. И ты хочешь, чтобы я это отдала? Потому что ты — старшая? Нет. Мужа — не уступлю. Потому что он — не твой. Он — мой. И я его люблю. Вот так.
Тишина. Густая, плотная, как подушка на лице.
– И последнее, – сказала я. – Или ты уважаешь это — или мы закончили. Не на время. Не «подождём, пока утрясётся». Навсегда. Решай.
Жанна стояла. Помада, серьги, красное платье. Глаза — мокрые. Не от слёз — от ярости. Она схватила сумку. Повернулась к Диме.
– Поехали.
Дима встал. Посмотрел на меня. Кивнул — коротко, одними глазами, — и пошёл за ней. Дверь хлопнула.
Мама сидела с салфеткой у глаз. Тётя Валя налила мне воды. Дядя Коля крякнул и сказал: «Ну, давно пора было».
Павел взял мою руку. Под столом. Сжал. Молча.
Я села. Ноги подрагивали — мелко, как после долгого бега. Но руки — нет. Руки были спокойны. Привычка фельдшера — руки всегда спокойны.
Тётя Валя положила мне пирог.
– Ешь, Насть. Остынет.
Я ела. Пирог с яблоками. Вкусный. За окном темнело. Мама тихо плакала. Тётя Валя гладила её по руке.
Мы уехали в девять. Павел вёл машину. Марта на заднем сиденье — хромая, рыжая, тёплая. Положила морду мне на колено.
– Ты как? – спросил Павел.
– Не знаю. Наверное, нормально.
– Ты хорошо сказала.
– Я три года это говорила в голове. Вслух — легче.
Он кивнул. Мы ехали молча. Фонари мелькали. Марта сопела.
Дома я легла. Павел рядом. Тепло, тихо. Ни звонков, ни криков, ни «уступи».
Прошло полгода. Жанна не звонит. Ни разу. Мама звонит — раз в две недели, по воскресеньям. Коротко, натянуто. Павла по имени не называет — говорит «твой муж». «Как дела?» — «Нормально» — «А у твоего мужа?» — «Тоже нормально» — «Ну ладно». Три минуты. Повесила трубку.
Тётя Валя передала: Жанна рассказывает, что я «опозорила» её при всех. При Диме. Что я «выстирала грязное бельё при чужом мужике». Но тётя Валя добавила: «Она ведь правду сказала. Жанна знает. И Дима, по-моему, тоже знает. Он после того обеда две недели молчал».
Оля — двоюродная — написала мне в «Вотсапе»: «Настя, я тебя понимаю. Но при Диме — это было жёстко. Он-то при чём?» Я не ответила. Может, она права. Может, Дима — ни при чём. Но Жанна сказала «дрессировала» — при моём муже. Мы квиты.
Или не квиты. Не знаю.
Павел по воскресеньям готовит завтрак. Яичница, тосты, кофе. Как в тот первый раз — в его однушке, в его футболке, на его кухне. Мы сидим и едим. Марта — под столом. Хромает, но бегает. Я глажу её по голове. Павел гладит меня по руке. Тихо. По-настоящему тихо.
Вчера мама прислала фотографию. Старую, из детства. Мне — четыре, Жанне — восемь. Мы сидим на крыльце, Жанна обнимает меня. Я — в её кофте, потому что своя порвалась. Обе улыбаемся. Подпись: «Вы же сёстры».
Я смотрела на фото пять минут. Потом закрыла. Не удалила. Но не ответила.
Бывший муж сестры — это табу навсегда? Или когда она его предала и выбросила — он стал свободным человеком? И я — тоже?
***
Вам понравится: