«Как ты? Грустишь один?» — сообщение пришло в одиннадцать вечера.
Я сидел на кухне, ел пельмени из кастрюли и смотрел футбол. Два года после развода — привык. Катя ушла, забрала кота и шторы, оставила мне тишину и трёхкомнатную квартиру с ипотекой. Я не жаловался. Инженер на заводе, зарплата нормальная, ипотеку тяну. Живу.
Сообщение было от Марины. Жены Серёги. Моего лучшего друга. Восемнадцать лет дружбы — с первого курса, когда мы оба завалили сопромат и вместе пересдавали в июле. С тех пор — всё вместе. Стройка на даче у его родителей — вместе. Я ему шрам на костяшке зарабатывал, когда болгаркой резал арматуру для его забора. Свадьба — я свидетель, кольца держал. Десять лет назад. Марина тогда была в белом, с родинкой над губой и глазами, которые смеялись. Красивая. Чужая жена. Я никогда не думал о ней иначе.
«Нормально», — ответил я. И поставил телефон на стол.
Через минуту — ещё одно. «Серёжа в командировке до пятницы. Мне скучно. Может, поужинаем?»
Я не ответил. Доел пельмени, вымыл кастрюлю, выключил телевизор и лёг спать.
На следующий день — снова. «Доброе утро!) Ты на работе?» Потом: «Видела мем про инженеров, хотела тебе скинуть». И скинула. И ещё три сообщения до обеда. Про погоду, про сериал, про то, что «Серёжа совсем не разговаривает, приходит и в телефон».
За неделю — двадцать три сообщения. Я считал. Не специально. Просто экран загорался так часто, что стал замечать.
Я отвечал коротко. «Ага». «Норм». «Занят». А потом перестал отвечать на личные вообще. Если надо было что-то обсудить — писал в общий чат, где был Серёга. Шашлыки в субботу? Общий чат. День рождения тёщи Серёги? Общий чат. Всё — при нём.
Марина замолчала на две недели. Я выдохнул. Подумал — пронесло. Показалось. Женщине одиноко, муж в командировках, вот и пишет кому попало. Забудется.
Не забылось.
В среду вечером я вернулся с работы, поднялся на свой этаж и учуял запах. Сладкий, тяжёлый, знакомый. Духи Марины. Она пользовалась ими всегда — я знал этот запах десять лет, с каждого праздника, с каждого застолья, с каждых проводов у лифта.
Она сидела на ступеньке у моей двери.
— Привет, — сказала она. И улыбнулась. Родинка над губой. — Я Серёжину куртку привезла. Он у тебя забыл в прошлый раз.
В руках у неё был пакет. Я посмотрел на него.
— Серёга у меня неделю назад был. Без куртки. В футболке приходил.
Она не смутилась. Ни на секунду.
— Значит, перепутала, — пожала плечами. — Ну, раз я уже здесь — может, чаю?
Я открыл дверь. Пустил. Не потому что хотел — потому что выгнать жену друга с порога казалось странным. Она же не чужая. Она Серёгина. Десять лет за одним столом.
Марина зашла, села на кухне, осмотрелась. Сказала: «У тебя чисто. Катя бы удивилась». Я промолчал, поставил чайник.
Она сидела два часа. Говорила. Много и быстро. Про Серёгу — что он стал другим, что не слышит, не замечает, приходит с работы и в телефон. Про детей — Маша семь лет, Ваня четыре, она с ними одна, потому что Серёга вечно на объектах. Про себя — что устала, что молодость уходит, что иногда хочется, чтобы кто-то просто выслушал.
Я слушал. Кивал. Пил чай.
А потом она положила руку мне на колено.
— С тобой так легко, Дениса, — сказала она. Голос тихий, глаза в упор. — Серёжа меня не понимает. А ты — понимаешь.
Рука была тёплая. Ногти — бордовые, длинные. Я посмотрел на эту руку, потом на неё.
И встал. Стул отъехал по кафелю.
— Марина, тебе пора.
— Денис...
— Пора, — я открыл входную дверь. — И больше без звонка не приезжай.
Она встала. Медленно. Собрала сумку, накинула плащ. У двери обернулась.
— Ты боишься, — сказала она. — Но это не страх. Это честность. Ты просто ещё не готов.
Дверь закрылась. В квартире остался её запах — сладкий, тяжёлый. Я открыл окно, хотя на улице было плюс два. Стоял у подоконника и дышал холодом.
Руки тряслись. Не от холода. От злости. На неё — за то, что пришла. На себя — за то, что впустил. На Серёгу — за то, что ничего не видит. Или не хочет видеть.
Я думал: рассказать ему? Позвонить, сказать: «Брат, твоя жена приезжала ко мне. Руку на колено клала. Надо поговорить». Но как? Восемнадцать лет дружбы. Полжизни. Я скажу — и что? Он поверит мне? А если нет? А если она скажет, что это я к ней подкатывал? Что я после развода с Катей одичал и полез к чужой жене? Кому он поверит — мне или ей? Она мать его детей. А я — друг. Друзей можно заменить. Жену — сложнее.
Я не позвонил. И это была моя ошибка. Я знаю это сейчас. Но тогда — не мог.
Через неделю позвонил Серёга. Весёлый, громкий, как всегда.
— Дэн, у меня днюха через три недели. Тридцать восемь — не юбилей, но повод. Четырнадцать человек, у нас дома. Марина стол готовит. Ты же будешь?
— Буду, — сказал я.
— Вот и отлично. Ты мне нужен, брат. Без тебя — не праздник.
Он повесил трубку. А через полчаса пришло сообщение от Марины. Личное.
«Рада, что придёшь. Нам надо поговорить нормально. На днюхе. Я всё решила».
Я прочитал и не ответил. Но внутри похолодело. «Я всё решила» — от этих слов несло бедой.
За неделю до дня рождения она позвонила. Четыре раза за семь дней. Первый раз я не взял. Второй — не взял. Третий — взял, потому что подумал: вдруг с детьми что-то.
— Денис, — голос трезвый, спокойный. — Я от него уйду. Ты же чувствуешь то же, что и я. Не ври себе.
— Марина, нет, — сказал я. — Нет. Я ничего не чувствую. Ты жена моего друга. Мне восемнадцать лет дружбы дороже.
— Тебе дороже дружба, чем живой человек? — она усмехнулась. — Ладно. На дне рождения поговорим нормально.
— Этого разговора не будет. Ни на дне рождения, ни после.
— Посмотрим, — сказала она и повесила трубку.
Посмотрим. Это не обещание. Это угроза.
Я сидел на кухне и смотрел на телефон. Всё ещё мог позвонить Серёге. Всё ещё мог сказать. Но что? «Твоя жена мне звонит и говорит, что любит меня»? По телефону? За неделю до его дня рождения?
Я решил — приду на днюху, буду держаться от неё подальше, а после праздника поговорю с Серёгой один на один. Без неё. Спокойно. Мужской разговор, как мы всегда делали.
Это был план. Нормальный, разумный. Не учитывавший одного — что Марина свои планы уже составила.
Двадцать третье марта. Суббота.
Серёга жил на Лесной, в трёхкомнатной, которую они с Мариной купили пять лет назад в ипотеку. Хорошая квартира, светлая. Я помогал ему ламинат класть — два выходных на коленях, спина потом неделю болела.
Пришёл к шести. Подарок — набор хороших свёрл, он давно хотел, и бутылка виски. Серёга обнял на пороге. Крепко, по-мужски, с хлопком по спине.
— Дэн! Заходи. Все уже собрались.
Четырнадцать человек. Коллеги Серёги, двое друзей с института — Паша и Лёха, соседи, Маринина сестра с мужем. Стол длинный, составной — Серёга притащил из детской второй стол и составил буквой «Г». Салаты, мясо, нарезки. Марина расстаралась.
Она стояла у плиты, когда я вошёл. Обернулась. Родинка, помада. Духи — те самые. Сладкие, тяжёлые.
— Привет, Денис, — сказала она ровным голосом. Как будто ничего не было. Никаких звонков, никаких «я всё решила». Просто — «привет». Хозяйка дома.
— Привет, — ответил я и прошёл в зал.
Сел между Пашей и Лёхой. Подальше от неё. Стратегически.
Первые два часа — нормально. Тосты, смех, Серёга рассказывал про рыбалку, Паша травил байки с объекта. Я ел, пил немного — одну рюмку и бокал вина, не больше. Держал голову ясной. Марина сидела на другом конце стола, рядом с сестрой. Вела себя спокойно. Наливала гостям, подносила закуски, смеялась Серёгиным шуткам. Я начал думать, что ошибся. Что она перегорела. Что «посмотрим» было просто словом.
В девять вечера дети уснули. Маша и Ваня — их уложила Маринина сестра. Стол уже поредел: двое ушли рано, ещё трое собирались. Осталось одиннадцать. Серёга открыл виски, мой подарок. Разлил.
— За друзей! — сказал он и посмотрел на меня. — Дэн, восемнадцать лет. Ты — брат. Без тебя я бы половину того, что сделал, не сделал.
Я поднял стакан. Горло перехватило. Восемнадцать лет. Сопромат, стройка, свадьба, роддом — я его возил, когда Маша родилась, потому что у него руки тряслись.
Мы выпили. Серёга сел, обнял Марину за плечо. Она улыбнулась ему, но глаза скользнули ко мне. На секунду. Я отвёл взгляд.
И тут Марина встала. С бокалом.
— Я тоже хочу сказать тост, — сказала она.
Серёга улыбнулся: «Давай, Мариш».
— За честность, — сказала она. Громко. Чётко. Голос не дрожал.
Я почувствовал, как холод пошёл по позвоночнику. Медленно, от шеи вниз.
— Я хочу быть честной, — продолжила она. — Перед всеми. Перед тобой, Серёж. Перед собой.
Серёга перестал улыбаться. Паша отставил стакан. Лёха замер с вилкой.
— Я люблю Дениса, — сказала Марина. — Давно. И он это знает.
Тишина. Такая, что я услышал, как на кухне гудит холодильник.
Одиннадцать пар глаз смотрели на меня. Серёга — медленно, очень медленно — повернул голову в мою сторону. Лицо — как маска. Белое. Глаза — не злые ещё, нет. Растерянные. Как у человека, которого ударили, но он ещё не понял чем.
Марина стояла с бокалом. Ждала. Смотрела на меня. Родинка над губой. Полуулыбка. Она ждала, что я встану и скажу: «Да. И я».
Пальцы на правой руке сжались сами. Шрам на костяшке побелел.
Я встал. Стул ударился о стену. Звук был резкий, и Маринина сестра вздрогнула.
— Серёга, — сказал я. Голос был чужой. Ровный, сухой. — Я знал. Она писала мне три месяца. Двадцать три сообщения за первую неделю. Приезжала ко мне домой — без предупреждения. Звонила четыре раза за последнюю неделю. Говорила, что уйдёт от тебя.
Марина побледнела. Бокал в её руке качнулся — вино плеснуло на скатерть.
— Я ни разу не ответил ей тем же, — продолжил я. — Ни разу. Можешь проверить. Вот мой телефон.
Я достал его из кармана. Положил на стол перед Серёгой. Экраном вверх.
— Вся переписка. Я ничего не удалял. Каждое её сообщение — и каждый мой ответ. «Ага». «Нет». «Не приезжай».
Серёга смотрел на телефон. Не брал.
— Мне восемнадцать лет дружбы дороже, — сказал я. — Дороже любой женщины. Прости, что не сказал раньше. Хотел поговорить после. Один на один. Но она решила вот так.
Я посмотрел на Марину. Она стояла с бокалом, бледная, губы сжаты. Родинка казалась тёмной на белом лице.
— Ты хотела честность? — спросил я. — Вот она. Вся. При всех.
Я взял куртку со спинки стула, прошёл мимо Серёги — он не шевельнулся, сидел как каменный — и вышел в коридор. Обулся. Открыл дверь.
В дверном проёме обернулся. Серёга сидел за столом, перед ним лежал мой телефон. Марина стояла напротив. Одиннадцать человек молчали.
— С днём рождения, брат, — сказал я. И закрыл дверь.
На лестнице остановился на площадке между этажами. Прислонился к стене. Стена была холодная, и я прижался к ней лбом. Стоял так минуты три. Может, пять.
Телефон я оставил на столе. Всё, что от меня зависело, — лежало в этом телефоне. Каждое сообщение. Каждый отказ. Каждое «нет».
Я вышел на улицу. Март, воздух сырой, фонари мокрые. Дошёл до остановки, сел на лавку. Автобуса не было двадцать минут. Я сидел и смотрел, как капает с козырька.
Не было облегчения. Было пусто. Как будто из груди вынули что-то важное и не вставили обратно.
Я ведь мог иначе. Мог встать, взять Серёгу за локоть, увести на кухню, сказать тихо: «Брат, твоя жена пьяная. Она несёт чушь. Не слушай. Потом поговорим». Мог. Она бы осталась выглядеть истеричкой, я — другом. Серёга бы, может, поверил. А может — нет.
Но она сказала «он это знает». При всех. И если бы я промолчал, через пять минут каждый за тем столом решил бы, что молчание — это подтверждение.
Автобус пришёл. Я доехал до дома, поднялся, вошёл в пустую квартиру. Сел на кухне. Без телефона, без звука, без ничего. Пельменей не было. Есть не хотелось.
Я сидел и думал про фотографию с их свадьбы. Она висела у Серёги в зале — он недавно вставил в новую рамку, хвастался. На ней я стою рядом с ним, он — в костюме, я — в костюме, у меня в руках подушечка с кольцами. Марина в белом, смеётся. Десять лет назад. Мы были молодые. Всё было просто.
А потом стало сложно.
Прошло шесть недель.
Серёга не звонил месяц. Я не звонил тоже. Телефон мне вернул Паша — заехал через три дня, отдал молча. Сказал только: «Серёга прочитал всё. Каждое сообщение. Сидел до утра».
На пятой неделе Серёга пришёл. Без звонка. Постучал. Я открыл.
Он выглядел плохо. Похудел, под глазами тёмное, щетина недельная. Зашёл, сел на кухне — на тот же стул, где сидела Марина два месяца назад. Я поставил перед ним стакан и бутылку.
Мы выпили молча. Два стакана. Без тостов.
— Мне надо время, — сказал он.
Не «прощаю». Не «мы друзья». Просто — «надо время».
— Хорошо, — ответил я.
Он ушёл через полчаса. У двери остановился, посмотрел на меня. Глаза красные. Но не злые.
— Я тебе верю, Дэн, — сказал он. — Просто мне надо понять, кому ещё верить.
С Мариной они живут вместе. Говорят — спят в разных комнатах. Дети ходят в сад и ничего не знают. Маринина сестра мне не звонит. Лёха написал: «Ты правильно сделал». Паша сказал при встрече: «Не знаю, мужик. Может, и правильно. Но праздник ты угробил».
Одна Серёгина коллега, которая была на том дне рождения, написала в общий чат: «Денис, вы поступили жёстко. Она женщина, мать двоих детей. Можно было не при всех». Я не ответил.
По ночам я иногда смотрю на шрам на костяшке. Арматура, забор, жара. Серёга тогда перевязал мне руку своей футболкой. Ходил потом без футболки, обгорел до волдырей. Смеялся: «Зато забор стоит».
Надо было рассказать ему всё при всех? Или лучше было промолчать и увести в сторону?
***
Это может быть интересно: