– Опять борщ? – Лёша поставил тарелку на стол, даже не попробовав. Втянул носом воздух и поморщился. – Слышишь, как у Тамары пахнет? Аж в подъезде стоит. Вот это борщ. А у тебя – вода подкрашенная.
Семь лет я это слышу. Семь лет варю, стараюсь, пробую новые рецепты – и каждый раз одно и то же. Тамара из сорок седьмой квартиры. Через стенку от нас. Её борщ пахнет на весь этаж, и мой муж считает это поводом унижать меня каждую субботу.
Я молча убрала тарелку. Вылила борщ обратно в кастрюлю. Три часа я его варила. Свёклу запекала в духовке отдельно, как в рецепте написано. Мясо на кости – четыреста рублей за кило. Сметану домашнюю купила на рынке. И всё это – «вода подкрашенная».
– Может, сходишь к ней, попросишь рецепт? – Лёша уже ковырял вилкой котлету, которую я жарила на завтра. – Нормальные жёны учатся. Развиваются. А ты как варила в двадцать пять, так и варишь.
Мне тридцать два. Я работаю бухгалтером, веду дом, ращу Кирюшу – ему пять. И готовлю каждый день. Не полуфабрикаты, не пельмени из пачки – нормальную еду. Щи, котлеты, запеканки, пироги по выходным. Но Лёше всегда мало.
Тамара – женщина лет пятидесяти пяти. Живёт одна, муж умер давно. Готовит действительно хорошо, я не спорю. Но я-то тоже не из пальца свои рецепты беру. Мама учила, бабушка учила. Я в кулинарных курсах онлайн участвовала – две тысячи заплатила за курс по домашней кухне. Лёша об этом даже не знает.
– Я нормально готовлю, – сказала я тихо.
– Нормально – это как у Тамары. А у тебя – терпимо. Разница есть.
Я промолчала. Как обычно.
Вечером уложила Кирюшу и села на кухне одна. За стенкой и правда пахло чем-то мясным, пряным. Тамара, наверное, тушила что-то на ужин. Я сидела и думала – может, он прав? Может, я и правда не умею?
А потом вспомнила, как в прошлое воскресенье варила солянку. Четыре вида мяса. Два часа у плиты. Лёша съел тарелку, молча встал и сказал: «Нормально. Но у Тамары лучше бы вышло.» Он даже солянку Тамары не пробовал. Просто был уверен.
В следующую субботу я решила сделать борщ по-другому. Нашла рецепт украинский, с салом, с фасолью. Встала в восемь утра, пока Кирюша спал. Фасоль замачивала с вечера. Сало перетёрла с чесноком. Свёклу тушила отдельно сорок минут. Бульон варился четыре часа – говяжья голяшка за пятьсот двадцать рублей.
К часу дня кухня пахла так, что Кирюша прибежал и сказал:
– Мама, вкусно пахнет!
Я улыбнулась. Налила ему тарелку, он ел и причмокивал. Я стояла рядом и ждала Лёшу. Он был в гараже, обещал вернуться к обеду.
Пришёл в половине второго. Снял куртку, зашёл на кухню. Я поставила перед ним тарелку. Красный, густой, с мясом, со сметаной.
Лёша взял ложку. Попробовал. Я стояла у плиты и ждала.
– Ну, получше, – сказал он. – Но знаешь что? Всё равно не то. Вот у Тамары – ты ж чувствуешь запах через стену? Вот это борщ. А у тебя – старание видно, но результата нет.
Пять часов. Пятьсот двадцать рублей за голяшку. Фасоль с вечера. И – «старание видно, но результата нет».
Я взяла его тарелку. Он ещё не доел – там оставалось больше половины. Я молча вылила борщ в раковину. Прямо при нём.
– Ты чего? – он вытаращил глаза.
– Раз невкусно – зачем есть?
– Я не говорил, что невкусно. Я говорил, что не идеально.
– Семь лет, Лёша. Семь лет ни одного «спасибо». Ни разу.
Он хмыкнул и ушёл в комнату. Я вымыла раковину и стояла, сжимая край мойки так, что костяшки побелели.
Через два дня он пришёл с работы, в коридоре столкнулся с Тамарой – она выносила мусор. Я слышала через приоткрытую дверь.
– Тамара Сергеевна, а вы борщ-то как варите? Жена никак не научится, – и засмеялся. Так легко, будто это шутка.
Тамара что-то ответила. Я не расслышала. Но Лёша зашёл домой довольный.
– Знаешь, Тамара говорит, секрет – в зажарке. Она на сливочном масле делает, не на растительном. Может, попробуешь?
Я уже пробовала. Два раза. И на сливочном масле, и на смеси. Ему я это говорить не стала.
– Попробую, – сказала я.
А внутри что-то щёлкнуло. Как замок.
В субботу я не варила борщ. Вообще ничего не варила. Кирюшу покормила утром кашей, а к обеду сказала Лёше:
– Сегодня без борща.
– Это почему?
– Не хочу.
Он посмотрел на меня так, будто я сообщила, что земля плоская.
– То есть как – не хочу? А обед?
– Закажи. Или свари сам.
Лёша ушёл в комнату. Час сидел молча. Потом вышел и сказал:
– Ладно, пойду к Тамаре. Попрошу тарелку борща, раз уж родная жена отказывается кормить.
Я думала – шутит. Не шутил. Он реально пошёл. Позвонил в дверь сорок седьмой квартиры. Я слышала через стену. Тамара открыла, они о чём-то говорили минут пять. Потом Лёша вернулся.
Без борща.
– Что, не дала? – спросила я.
– Сказала, что она не столовая. И чтоб жену свою ценил.
Я чуть не засмеялась. Но сдержалась.
Лёша в тот вечер сам сварил пельмени. Магазинные, из пачки. Ел молча. На меня не смотрел.
Неделю было тихо. Я готовила как обычно – супы, вторые, салаты. Лёша ел и молчал. Ни «вкусно», ни «невкусно». Просто ел. Мне и это казалось подарком.
А потом случилось вот что.
Кирюшин день рождения. Пять лет. Я готовилась три дня. Торт «Прага» – по бабушкиному рецепту, настоящий, с заварным кремом. Салат оливье, куриные крылышки в медовом соусе, картошка запечённая с травами. Шарики, гирлянда, колпачки. Позвала троих его друзей из садика с мамами. Шестеро взрослых, четверо детей.
Стол я накрыла красиво. Скатерть новую купила за восемьсот рублей. Посуду достала праздничную, которую свекровь подарила на свадьбу.
Гости пришли к трём. Дети носились по квартире. Мамы сели за стол, хвалили еду. Одна, Наташа, сказала:
– Оля, ты потрясающе готовишь. Торт – как из кондитерской!
Я покраснела от удовольствия. Впервые за долгое время кто-то сказал мне что-то хорошее про мою стряпню.
И тут Лёша. Он стоял у окна с бокалом и услышал Наташин комплимент.
– Да ладно, Наташ, – сказал он. – Торт нормальный, но вот у нас соседка есть – Тамара. Она такие торты печёт, это небо и земля. Оле бы у неё поучиться. Я каждый раз говорю – сходи, попроси рецепт. Но гордость не позволяет.
За столом стало тихо. Наташа посмотрела на меня. Две другие мамы уткнулись в тарелки. Кирюша дёргал меня за руку, показывая новую машинку, и не понимал, почему мама замерла.
Я почувствовала, как горло сжалось. Не от обиды – я к обидам привыкла. От стыда. При чужих людях. На дне рождения собственного ребёнка. Мой муж сказал, что я плохо готовлю.
Я поставила нож, которым резала торт. Положила на стол аккуратно, лезвием от себя. Вытерла руки полотенцем. И повернулась к нему.
– Лёша, – сказала я спокойно. Так спокойно, что сама удивилась. – За семь лет ты ни разу не сказал мне «спасибо» за еду. Ни разу. Я считала. Три раза в день, семь дней в неделю, пятьдесят две недели в году – это больше семи тысяч приёмов пищи, которые я приготовила. И ноль – ноль – «спасибо». Зато Тамару ты упоминаешь три раза в неделю. Я тоже считала.
Наташа тихо встала из-за стола. Две другие мамы сидели, не двигаясь.
– Ты сейчас при людях унизил меня на дне рождения нашего сына, – продолжила я. – На празднике, который я готовила три дня. Торт я пекла пять часов. Крем варила дважды, потому что первый раз свернулся. А ты сказал – «нормальный». На дне рождения Кирюши.
Лёша побледнел. Поставил бокал.
– Оль, ты чего завелась-то? Я пошутил.
– Семь лет шуток, Лёша. Знаешь что? Раз тебе так нравится Тамарина еда – иди к Тамаре. Обедать, ужинать, завтракать. А я больше для тебя не готовлю. Вообще. Ни борща, ни котлет, ни пирогов. Готовлю себе и Кирюше. Ты – сам.
– Ты сейчас серьёзно?
– Абсолютно.
Гости засобирались через десять минут. Наташа обняла меня в прихожей и шепнула: «Правильно.» Другая мама, Света, посмотрела с сочувствием, но промолчала.
Когда все ушли, Лёша сидел на кухне. Я убирала со стола. Кирюша уснул на диване – набегался.
– Ты меня перед людьми опозорила, – сказал Лёша.
Я остановилась с тарелкой в руках. Посмотрела на него.
– Я тебя опозорила? Лёш, ты семь лет позоришь меня. Только тихо, без свидетелей. А сегодня при людях – и удивляешься, что я ответила?
Он ушёл в комнату и закрыл дверь.
Я домыла посуду. Вытерла стол. Села на табуретку и просто сидела. В кухне пахло тортом и курицей. За стеной у Тамары было тихо.
Руки не дрожали. Я ждала, что задрожат – но нет. Спокойно было. Пусто и спокойно, как бывает после грозы.
С того дня я готовила на двоих – себе и Кирюше. Лёше – ничего. Он первые два дня ждал, что я передумаю. На третий сварил себе макароны. На четвёртый купил сосиски. На пятый заказал доставку – шестьсот рублей за обед.
Через неделю он подошёл:
– Оль, ну хватит. Я понял.
– Что ты понял?
– Ну что обидел тебя.
– Обидел – мягко сказано. Ты обесценивал меня семь лет. Каждый день. Каждую тарелку.
Он помолчал.
– Ладно. Извини. Свари борщ, а?
– Нет.
– Почему?
– Потому что «извини – свари борщ» – это не извинение. Это запрос.
Он хлопнул дверью. Уехал куда-то. Вернулся вечером с пакетом еды из кулинарии – за тысячу двести.
Прошёл месяц. Лёша готовит себе сам. Макароны, яичница, пельмени. Иногда заказывает доставку. За месяц потратил на еду для себя больше одиннадцати тысяч – он сам посчитал и сам же удивился.
Мне он больше про Тамару не говорит. Ни слова. Но и «спасибо» не говорит – потому что я ему не готовлю.
Тамара, кстати, встретила меня на лестнице на прошлой неделе. Остановила, посмотрела внимательно.
– Правильно ты ему тогда сказала, – кивнула она. – Мой покойный Витя тоже так начинал. Только я тридцать лет терпела. Ты – умнее.
Я поблагодарила и поднялась к себе. Кирюша ждал на ужин. Я варила ему суп с фрикадельками – его любимый.
Лёша жарил себе сосиски на соседней конфорке. Мы стояли рядом и молчали. Он смотрел в свою сковородку. Я – в свою кастрюлю.
Кирюша крикнул из комнаты:
– Мама, а борщ когда?
– Завтра, сынок.
Лёша ничего не сказал. Но я видела, как он сжал лопатку в руке.
Мы так и живём. Рядом, но как будто на разных кухнях. Он злится, я знаю. Говорит маме своей по телефону, что жена «с ума сошла, кормить отказывается». Свекровь звонила, говорила, что я обязана. Я сказала – не обязана.
А я не знаю, правильно ли я сделала. Может, надо было просто промолчать, как все эти годы? Может, не стоило при людях? Может, я перегнула – и на дне рождения сына было не время и не место?
Или всё-таки правильно? Вы бы как поступили?
***
Вас заинтересует: