– Вер, я на три дня. Вызов срочный, оборудование встало, если до пятницы не наладим — неустойка.
Он стоял в прихожей, спортивная сумка через плечо, куртка нараспашку. Я протянула ему контейнер с котлетами — три штуки, рис, огурец солёный. Как всегда. Он взял, чмокнул меня в висок и вышел.
Три дня. Два-три раза в месяц, по три-четыре дня. Десять лет.
Я закрыла дверь и пошла на кухню мыть посуду. Даша делала уроки в комнате. Тихий вечер, среда, ничего особенного. Обычная жизнь обычной семьи, в которой муж ездит в командировки. Инженер-наладчик промышленного оборудования — профессия такая. Станки ломаются, конвейеры встают, кто-то должен ехать и чинить. Мой муж — ехал и чинил.
Мне сорок три. Замужем восемнадцать лет. Дочке шестнадцать. Живём в Обнинске, двухкомнатная квартира, третий этаж. Я учительница начальных классов, двадцать один год стажа, тридцать два ребёнка в классе. Зарплата — тридцать восемь тысяч. Сергей зарабатывал больше — сколько именно, я не знала. Он давал мне на хозяйство сорок пять тысяч в месяц. Я не спрашивала, сколько получает. Не принято у нас было. Он давал — я распределяла.
Сорок пять тысяч. Коммуналка — одиннадцать. Продукты — двадцать, если экономить. На Дашу — кружки, школьные сборы, одежда. На себя — ничего. Десять лет в одном зимнем пальто. Сергей говорил — «в следующем месяце купим». Следующий месяц наступал, но пальто не покупали. Кружка для Даши подорожала, или сапоги нужны, или кран потёк — и деньги уходили.
Я не жаловалась. Учительница привыкает терпеть. Тридцать два ребёнка каждый день — научишься и не такое выносить.
Командировки начались, когда Даше было шесть. Две тысячи шестнадцатый год. Сергей пришёл домой и сказал — контракт новый, завод в Калуге, будет ездить регулярно. Калуга — восемьдесят километров, час на машине. Не край света.
– Почему не на нашем заводе? – спросила я.
– Наш закрылся на модернизацию. А в Калуге — работа есть.
Логично. Я поверила. Он же мой муж. Восемь лет вместе на тот момент. Чего мне было не верить?
Первый год — две поездки в месяц. Уезжал в понедельник, возвращался в четверг. Я собирала ему контейнеры — котлеты, каша, салат. Стирала рубашки, гладила. Он целовал меня на пороге, целовал Дашу и уезжал.
Потом стало три раза в месяц. Потом — иногда четыре. Выходные захватывал. «Аврал, Вер, пойми. Если я откажусь — другого найдут».
Я понимала. Я всё понимала. Учительница — она привыкла понимать.
Восемь лет. Девять. Десять. Я и считать перестала. Он уезжает, я остаюсь. Даша растёт. Деньги кончаются к двадцатому числу. Пальто всё то же.
Первый звоночек я пропустила. Нет — не пропустила. Услышала, но не придала значения. Бухнула в ящик «ерунда» и забыла.
Куртка. Осень, два года назад. Сергей вернулся из Калуги, бросил куртку на вешалку. Я полезла в карман — достать ключи, он просил отнести дубликат к соседке на случай, если мы потеряем. В кармане — квитанция. Детский магазин «Карапуз», Калуга. Комбинезон зимний, размер 128, три тысячи двести рублей.
Размер 128 — это семь-восемь лет. Даше тогда было четырнадцать.
– Серёж, это что? – показала квитанцию за ужином.
Он глянул. Ни тени замешательства. Ни секунды паузы.
– Коллеге покупал. У Витальки сын, день рождения, он попросил помочь — сам не успевал после смены.
– Три тысячи двести — на подарок коллеге?
– Ну да. Нормальный комбинезон, не золотой же. Он потом отдаст.
Я кивнула. Убрала квитанцию. Потом выбросила. Не перепроверила. Не позвонила никакому Витальке. Поверила.
Но квитанция осталась — не в мусорке. В голове. Засела, как заноза.
Потом — рубашки. Сергей привозил из командировок рубашки в пакете. Грязные, на стирку. Я бросала в машинку и каждый раз чувствовала запах. Не пот. Не гостиничное мыло. Кондиционер для белья. Мягкий, цветочный, не тот, что я покупала. Я брала «Ленор» без запаха — дешевле. А рубашки пахли чем-то другим. Ландышем или лилией, я не разбираюсь.
«В гостинице стирают», — объясняла я сама себе. Не ему — он не знал, что я замечаю. Я объясняла сама себе, потому что так проще. Проще поверить в гостиничную прачечную, чем в то, о чём я не хотела думать.
Потом — зубная щётка. Сумка стояла в прихожей, расстёгнутая, Сергей забыл закрыть. Я потянулась за контейнером — положить в боковой карман. И увидела: зубная щётка. Новая, в упаковке. Зелёная. У Сергея дома — синяя. В дорожном наборе — тоже синяя. А тут зелёная.
«Запасная купил», — сказала я себе. И поверила. Снова.
Даша однажды спросила. Ей было четырнадцать, они с Сергеем сидели на кухне, он показывал ей что-то на телефоне. У Дашки глаз острый — как у меня в её возрасте.
– Пап, а почему у тебя два телефона?
Я стояла в дверях. Замерла. Действительно — два. Смартфон и маленький кнопочный, чёрный, всегда в кармане куртки.
– Рабочий и личный, доча, – сказал Сергей. Легко, с улыбкой. – На рабочий заводы звонят. Иногда ночью. Мама злится, когда телефон будит.
Даша рассмеялась. Я тоже улыбнулась. Кнопочный — рабочий. Логично. У многих так.
Но в ту ночь я лежала и думала. Два телефона. Квитанция из детского магазина. Рубашки с чужим запахом. Зелёная зубная щётка. Каждая мелочь по отдельности — ерунда. Случайность. Совпадение. Но вместе они складывались во что-то, на что я не хотела смотреть.
И я не посмотрела. Отвернулась. Уснула. Утром приготовила завтрак, собрала Дашу в школу, поехала на работу. Тридцать два ребёнка — первый урок математика, второй — русский. Некогда думать.
Через месяц я попробовала спросить. Аккуратно, мягко. Вечер, ужин, Даша у себя.
– Серёж, а сколько ты вообще получаешь?
Он поднял глаза от тарелки.
– Зачем тебе?
– Просто интересно. Мы же семья. Я хочу понимать бюджет.
– Я тебе даю сорок пять. Тебе не хватает?
– Даше сапоги нужны. Зимние. Третий месяц тянем.
– Куплю на следующей неделе.
– Серёж, мне не сапоги. Мне понять. Ты ездишь в командировки — командировочные платят? Надбавки есть? Я просто хочу знать.
Он встал из-за стола. Резко. Стул скрипнул по полу.
– Ты что, следишь за мной? Считаешь мои деньги?
– Я не слежу. Я спрашиваю. Ты мой муж. Я имею право знать, на что уходят деньги.
Он посмотрел на меня. Долго, тяжело. Потом взял куртку и вышел. Через час прислал сообщение: «Срочный вызов в Калугу. Вернусь в субботу».
Среда. Вызов в среду вечером. Он даже сумку не взял — она стояла в прихожей. Уехал в куртке и джинсах. А сумка осталась.
Я подошла к сумке. Постояла. Не открыла. Повесила на крючок и легла спать. Потому что если я открою сумку — мне придётся увидеть. А я не хотела видеть.
Десять лет я не хотела видеть. Десять лет квитанций, запахов, зелёных зубных щёток и ночных «срочных вызовов». Десять лет я верила, что мой муж чинит станки в Калуге. Потому что так проще. Потому что если это неправда — то неправдой были десять лет моей жизни.
Грета всё сломала. Грета — коллега, учительница русского, кабинет напротив, двадцать лет рядом. Мы обедали вместе каждый день. Она знала про мои сорок пять тысяч, про пальто, про сапоги. Она не лезла. Просто знала.
В марте Грета ездила к сестре в Калугу. Выходные, суббота, парк у набережной. Звонит мне в воскресенье утром.
– Вер, ты сядь.
Я сидела. Проверяла тетрадки, красная ручка в руке.
– Я в парке вчера была. Видела Сергея.
Красная ручка замерла над двойкой.
– В каком парке?
– В Калуге. Центральный парк, у набережной. Он шёл с мальчиком. Лет восемь-девять. Мальчик называл его папой.
Тишина. В трубке — Гретино дыхание. В комнате — тиканье часов.
– Может, племянник? – сказала Грета. Сама не верила — я слышала по голосу.
– У Сергея нет братьев и сестёр, – сказала я. – Единственный ребёнок.
Грета помолчала.
– Я сфотографировала. Издалека, но видно. Прислать?
– Пришли.
Фотография загрузилась через минуту. Парк, аллея, деревья ещё голые — март. Мужчина в куртке — Сергеева куртка, тёмно-синяя, я её сама покупала три года назад. Рядом мальчик в красном комбинезоне. Мальчик держит мужчину за руку. Лица видно плохо — далеко. Но куртка. И походка. И то, как он наклоняет голову, когда слушает, — влево, чуть набок.
Мой муж.
Я положила телефон на стол. Красная ручка упала на тетрадку и оставила точку — жирную, красную, как восклицательный знак. Руки не дрожали. Странно. Я думала, что в такой момент руки должны дрожать. Но нет. Они просто лежали на столе, неподвижные. Как чужие.
Даша крикнула из комнаты:
– Мам, у нас есть что поесть?
– В холодильнике суп, – ответила я. Голос ровный. Нормальный. Как будто ничего не случилось.
Потому что, может, ничего и не случилось. Может, Грета ошиблась. Может, это другой мужчина в такой же куртке. Мало ли тёмно-синих курток. Мало ли мужчин, которые наклоняют голову влево.
Я не позвонила Сергею. Не написала. Не устроила скандал. Сделала по-другому. Через неделю, в субботу, сказала Даше, что еду к Грете на дачу. А поехала в Калугу.
Центральный парк. Набережная. Двенадцать часов дня — Грета сказала, что видела его около полудня. Я припарковалась у входа. Надела шапку, тёмные очки. Как в кино. Только в кино героиня красивая и решительная, а я — учительница в старом пальто, которая прячется за деревьями от собственного мужа.
Ждала полтора часа. Замёрзла. Март, ветер с реки. Уже хотела уехать — и увидела.
Он шёл по аллее. Моя куртка, моя походка, моя голова — набок, влево. Рядом — мальчик. Тот же красный комбинезон. И женщина. Невысокая, тёмные волосы, бежевое пальто. Она шла рядом с Сергеем и что-то говорила. Он смеялся.
Потом мальчик побежал вперёд, споткнулся. Сергей догнал его в два шага, поднял на руки. Мальчик обхватил его за шею. Сергей посадил его на плечи. Женщина улыбнулась и поправила мальчику шапку.
Они шли втроём. Муж, жена и сын. Обычная семья в парке в субботу.
Я стояла за деревом и смотрела. Минуту. Две. Пять. Они прошли мимо — метров тридцать от меня. Сергей не заметил. Он был занят. У него была семья.
Не я. Другая.
Потом они ушли. Я дошла до машины. Руки наконец задрожали — мелко, противно, как у старухи. Ключ не попадал в замок. Я села в машину, закрыла двери и сидела. Не знаю, сколько. Может, десять минут. Может, час. Смотрела на руль и считала.
Десять лет. Мальчику на вид восемь-девять. Значит, началось десять лет назад, когда Даше было шесть. Командировки в Калугу — восемьдесят километров. Час на машине. Он ездил туда два-три раза в месяц. Три-четыре дня за раз. Тысяча ночей за десять лет. Тысяча ночей он спал не дома. Не в гостинице. Не на заводе. У неё.
Зарплата — сто двадцать тысяч. Я это знала — нашла квитанцию в принтере год назад. Расчётный лист, напечатанный мелким шрифтом. Сто двадцать тысяч. А мне — сорок пять. Семьдесят пять тысяч — каждый месяц — уходили туда. На квартиру в Калуге. На женщину. На мальчика в красном комбинезоне.
Семьдесят пять тысяч в месяц. Десять лет. Девять миллионов рублей. А я десять лет в одном пальто.
Я доехала домой. Сергей вернулся из «командировки» вечером. Контейнер пустой — съел мои котлеты. Поцеловал меня в висок. Я заправила прядь за ухо, улыбнулась.
– Как прошло?
– Нормально. Станок наладили. Устал как собака.
Устал. От чего? От прогулки в парке с сыном?
Я ничего не сказала. Ни слова. Потому что мне нужно было знать точно. Не фотографию издалека. Не мальчика в красном комбинезоне. Мне нужны были документы. Я бухгалтер — нет. Я учительница. Но за восемнадцать лет с Сергеем я научилась считать. И проверять.
Неделя. Я ждала неделю. Ходила на работу, проверяла тетрадки, готовила ужины, улыбалась Даше. Сергей ничего не заметил. Десять лет врал — и думал, что так будет всегда. Что я буду стирать его рубашки, пахнущие чужим кондиционером, и верить в гостиничную прачечную.
В пятницу он уехал. Очередная «командировка». Сумку взял — ту, вторую, которая «на работе стоит». У него их две, одинаковые, чёрные, спортивные. Одна — дома. Другая — там. Я всегда думала, что вторая правда на работе. Что он держит её в раздевалке, для удобства.
Но в этот раз он перепутал. Взял домашнюю — я видела по царапине на молнии. И оставил ту, вторую. Которая «на работе». Которая никогда не была на работе.
Я дождалась, пока Даша уснёт. Одиннадцать вечера. Достала сумку из шкафа. Положила на кухонный стол. Расстегнула молнию.
Рубашка. Чистая, сложенная, пахнет тем самым кондиционером — ландыш. Не ландыш. Лаванда? Нет, лилия. Трусы, носки. Бритва — у нас дома такая же, он купил две. Зубная щётка — зелёная. Та самая.
Боковой карман. Квитанции. Четыре штуки. Коммунальные платежи — «ул. Маршала Жукова, д. 17, кв. 4, Калуга». Имя плательщика — Сергей. Мой Сергей. Его фамилия, его имя, его отчество. Он платил коммуналку за квартиру в Калуге.
Я раскладывала квитанции на столе — одну за другой. Ровненько, как тетрадки на проверку. Привычка.
Внутренний карман. Конверт. Внутри — фотографии. Пять штук. Мальчик — от младенца до школьника. На обороте каждой — дата. Две тысячи семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый, двадцать третий. Мальчик рос. У него были Сергеевы глаза — серые, чуть раскосые. И Сергеев подбородок, острый, с ямочкой. Даша — вся в меня. А этот мальчик — весь в него.
И на самом дне конверта — свидетельство о рождении. Копия. Кирилл Сергеевич. Дата рождения — четырнадцатое августа две тысячи семнадцатого. Мать — Тамара. Отец — Сергей.
Мой Сергей.
Я сидела за столом и смотрела на свидетельство. Буквы расплывались — не от слёз. От усталости. Десять лет усталости, которая навалилась разом, как будто все тысяча ночей без него сложились в одну и легли мне на плечи.
Кирилл Сергеевич. Девять лет. Родился, когда Даше было семь. Когда я копила на школьную форму и считала каждую тысячу. Когда Сергей говорил — «денег нет, потерпи». Деньги были. Они уходили на Кирилла Сергеевича и его маму Тамару с улицы Маршала Жукова.
Под фотографиями — открытка. Самодельная, детский почерк, фломастером: «Папочке от Кирюши. С днём рождения! Я тебя люблю». Дата — двадцать третье октября. Прошлый год.
Двадцать третье октября. Сергею — сорок четыре. В тот день он сказал мне: «Срочный вызов, станок встал, вернусь послезавтра». Я испекла торт. «Наполеон», двенадцать коржей, четыре часа работы. Поставила на стол, зажгла свечи. Ждала. Он позвонил в девять вечера: «Вер, извини, не успеваю. Съешьте с Дашкой. Я в субботу отметим». Мы с Дашкой съели два куска и убрали остальное в холодильник. В субботу он привёз мне духи — дешёвые, из сетевого магазина. Я обрадовалась. Духи.
А он в свой день рождения сидел с Кирюшей. Читал открытку. Ел другой торт.
Я сложила всё обратно в конверт. Квитанции, фотографии, свидетельство, открытку. Положила на стол. Рядом — зелёную зубную щётку. Сверху — рубашку с запахом лилии.
Закрыла сумку. Убрала на место.
Легла. Не спала. Лежала и смотрела в потолок. Обручальное кольцо давило на палец — тонкое, золотое, восемнадцать лет не снимала. Ни разу. Даже когда посуду мыла — не снимала.
Утром он вернулся. Суббота, десять утра. Бодрый, выбритый, пахнет тем самым кондиционером. Я к тому моменту уже приготовила завтрак. Яичница, тосты, чай. Даша сидела за столом, листала телефон.
– Привет, мои девочки, – сказал Сергей. Как говорил тысячу раз. Мои девочки. А в Калуге у него были другие — мой мальчик. Моя Тамара.
Он сел за стол. Потянулся к тосту. И тут я достала из-за спины конверт.
Положила перед ним. На стол, рядом с яичницей. Молча. Не сказала ни слова. Просто положила и села напротив.
Сергей посмотрел на конверт. Потом на меня. Потом снова на конверт. Он узнал его. Я видела — не глазами, нет. Телом. Увидела, как у него дёрнулся кадык. Как пальцы замерли на полпути к тосту. Как побелела кожа вокруг ноздрей.
Он не открыл конверт. Он и так знал, что внутри.
Рядом — квитанции. Четыре штуки, веером, как карточная сдача. Улица Маршала Жукова, дом семнадцать, квартира четыре. Его фамилия.
И зелёная зубная щётка. Прямо на квитанциях.
Даша подняла голову от телефона. Посмотрела на стол. На квитанции. На конверт. На отца.
– Это что? – спросила она.
Сергей молчал. Челюсть сжата, лицо серое.
Я открыла конверт. Достала свидетельство о рождении. Положила перед Дашей.
– Кирилл Сергеевич, – прочитала Даша. Медленно, по слогам, будто первоклассница. – Две тысячи семнадцатый год. Отец — Сергей... – она запнулась. Посмотрела на отца. – Пап, это кто?
Я ответила за него. Потому что он бы соврал. Он всегда врал.
– Это его сын. Ему девять лет. Живёт в Калуге. Папа ездил не в командировки.
Тишина. Даша смотрела на свидетельство. Потом на отца. Потом на меня.
Сергей оттолкнул стул. Встал.
– Вера, зачем ты это при ребёнке...
– При каком ребёнке, Серёж? – сказала я. Голос не дрогнул. Я заправила прядь за ухо — привычка. – При Даше? Или при Кирилле?
Даша встала. Тихо, без слов. Вышла из кухни. Закрылась в комнате.
Сергей стоял у стола. Смотрел на меня. Потом сказал:
– Я могу объяснить.
– Десять лет, – сказала я. – Тысяча ночей. Девять миллионов рублей. Я в одном пальто десять лет хожу. А у Кирилла Сергеевича комбинезон за три тысячи двести. Что тут объяснять?
Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
– Я любил тебя, – сказал он.
– Любил, – повторила я. – В прошедшем времени. Понятно.
Он забрал сумку и вышел. Дверь закрылась тихо — даже не хлопнул. Половица в прихожей скрипнула. Потом — тишина.
Я сидела за столом. Яичница остыла. Тосты тоже. Чай подёрнулся плёнкой. На столе — конверт, квитанции, зелёная зубная щётка.
Обручальное кольцо. Я покрутила его на пальце. Тонкое, золотое. Восемнадцать лет. Потом сняла и положила рядом с зубной щёткой. Там, где ему теперь место. Рядом с чужой жизнью моего мужа.
Из Дашиной комнаты не доносилось ни звука.
Прошло два месяца. Сергей съехал. Живёт в Калуге — теперь открыто, без «командировок». Подал на развод. Алименты на Дашу — двадцать пять процентов от ста двадцати тысяч. Тридцать тысяч в месяц. Раньше давал сорок пять — на всю семью. Теперь тридцать — только на дочь. Математика.
Даша не разговаривает с ним. Не потому что я запретила — я ни слова не сказала. Она сама. Заблокировала его номер, удалила фотографии. Шестнадцать лет — взрослая. Понимает. Может, слишком хорошо понимает.
Я работаю на полторы ставки. Тридцать два ребёнка в первую смену, продлёнка во вторую. Устаю. Но сорок пять тысяч хватает — странно, но хватает. Может, потому что теперь все сорок пять — мои. Без чужих комбинезонов, чужих квартир и чужих кондиционеров.
Кольцо лежит в шкатулке. Иногда открываю, смотрю. Не скучаю — просто смотрю. Восемнадцать лет на пальце, теперь — в коробочке. Там, где ему место.
Грета говорит — я сильная. Я не сильная. Я десять лет верила в командировки, зелёные зубные щётки и срочные вызовы на день рождения. Какая тут сила.
Иногда думаю — может, не надо было при Даше. Может, надо было дождаться, пока она уйдёт. Поговорить с ним одной. Дать ему шанс объясниться. Может, он бы соврал — но соврал бы мне, не ей. И Даша узнала бы потом, мягче, постепенно. Не свидетельством о рождении за завтраком.
Но я знала — если не при Даше, он бы выкрутился. Как выкручивался десять лет. «Это коллеге», «это рабочий телефон», «это гостиничная прачечная». Он бы нашёл объяснение. Он всегда находил. А при дочери — не смог. При дочери можно только молчать.
Я должна была сказать ему наедине? Или дочь в шестнадцать лет имеет право знать правду — даже такую?
***
Это может быть интересно: