– Мам, а у нас папа есть?
Лёша спросил это в понедельник утром, за завтраком. Каша в тарелке, ложка в руке, глаза серьёзные. Шесть лет, а вопрос – как у взрослого.
Маша и Даша переглянулись. Даша открыла рот, но промолчала. Маша ковыряла кашу и делала вид, что не слышит.
– Есть, – сказала я. – Но он далеко.
– А он придёт?
Я поставила чайник. Спиной к нему, чтобы не видел лицо.
– Не знаю, Лёшенька. Ешь кашу.
Кирилл ушёл, когда тройняшкам было четыре месяца. Не постепенно, не со скандалами и хлопаньем дверей. Просто – утром выпил кофе, поцеловал меня в макушку и сказал: «Оль, я не могу. Не тяну. Прости».
И ушёл. С одной сумкой.
Четыре месяца назад я родила тройню. Кесарево, тридцать четвёртая неделя, дети – маленькие, по два кило каждый. Три недели в перинатальном центре. Потом домой – в однушку, тридцать восемь квадратов, без лифта, четвёртый этаж.
Три ребёнка. Три кроватки. Три бутылочки. Три комплекта подгузников. Три – всё умножай на три.
Кирилл продержался четыре месяца. По ночам вставал через раз – когда просыпался. Чаще не просыпался. Днём работал – строитель, подработки, без договора. Приходил вечером, смотрел на трёх орущих младенцев, садился на кухне и молчал.
А потом – ушёл. К женщине без детей. Я узнала от его матери, которая позвонила через неделю: «Олечка, ты прости, он у Светы живёт, на Речном. Я ему говорила – нельзя так, дети же. Он не слушает».
Нельзя так. Дети же.
Развод – через три месяца. Он не пришёл на заседание. Расторгли заочно. Алименты я подала отдельным иском, через полгода – суд назначил: тридцать три процента от заработка на троих детей.
Тридцать три процента от нуля – ноль.
Кирилл не работал официально. Нигде. Ни дня за шесть лет. Исполнительное производство открыли, пристав позвонил один раз, потом – тишина. Должник не обнаружен по адресу. Имущества не выявлено. Счетов не обнаружено.
Миллион семьсот сорок тысяч. Столько набежало за шесть лет. Я знала эту цифру наизусть, как свой номер телефона.
Шесть лет я поднимала троих одна.
Две работы. С восьми до пяти – бухгалтер в строительной фирме. С семи до одиннадцати вечера – удалённо, ведение учёта для трёх ИП. Сорок восемь тысяч в месяц. Обе работы, суммарно.
Расходы на тройню – семьдесят пять тысяч. Минимум. Это без кружков, без отпуска, без новой одежды для себя. Подгузники закончились – слава богу – в три года. Но началась одежда, обувь, садик.
Разницу покрывала мама. Нина Павловна, пятьдесят восемь лет, пенсия двадцать одна тысяча. Она приезжала каждый день – с восьми утра до шести вечера, пока я на первой работе. Сидела с тремя внуками. Кормила, гуляла, укладывала на дневной сон. Потом ехала домой – час на автобусе, с двумя пересадками.
Шесть лет. Каждый день. Без выходных, без отпуска, без «я устала, подмени».
У меня не было сменщика. Некому подменить.
Я научилась считать на пальцах – в голове. Стоишь в магазине, в корзине – молоко, хлеб, курица, макароны, яблоки – и считаешь: тысяча четыреста двадцать. Можно. Или: тысяча семьсот десять. Яблоки – обратно на полку.
Круги под глазами не уходили четвёртый год. Я перестала их замечать. Как шум за окном – привыкла.
Задолженность по ЖКХ – восемьдесят девять тысяч. Я платила, сколько могла, но трубы в однушке текли, счётчики крутились, а денег – сорок восемь тысяч минус еда, минус проезд, минус лекарства, минус одежда на троих растущих детей.
Маше, Даше и Лёше исполнилось шесть в октябре. День рождения – один торт на троих, три свечки в ряд. Мама принесла подарки – по книжке каждому. Я купила Маше альбом для рисования, Даше – мяч, Лёше – машинку. Конструктор, который он просил, стоил три тысячи двести. Я не смогла.
Кирилл не позвонил. Ни на день рождения, ни на Новый год, ни разу. За шесть лет – ни одного звонка. Ни одного сообщения. Ноль.
Дети не знали его лица. У меня не осталось общих фотографий – я удалила после развода. Одну пропустила – свадебную, где мы стоим у загса. Кирилл в рубашке, загорелый, улыбается белыми зубами, на запястье – кожаный браслет. Я нашла это фото в ящике стола год назад. Посмотрела. Убрала обратно.
Лёша однажды нашёл. Вытащил из ящика, принёс мне.
– Мам, это кто?
– Никто, – сказала я. И забрала фото.
В феврале двадцать шестого я подала документы на использование материнского капитала. Почти миллион – с учётом всех доплат за тройню. Я хотела пустить его на первоначальный взнос. Ипотека на двушку в Люберцах. Маленькую, зато свою. Чтобы у детей была отдельная комната. Чтобы Лёша перестал спать на раскладушке в кухне.
Документы приняли. Ипотеку одобрили. Сумма – четыре миллиона двести, первоначальный – маткапитал. Ежемесячный платёж – тридцать одна тысяча. Тяжело. Но реально, если мама продолжит помогать.
Я впервые за шесть лет почувствовала, что земля под ногами не качается.
А через три недели позвонил Кирилл.
Я не сразу поняла, кто это. Номер незнакомый, голос – смутно знакомый, но не сразу.
– Оль, привет. Это Кирилл.
Я стояла на кухне. Лёша рисовал за столом. Даша смотрела мультик. Маша спала на диване – заболела, температура тридцать семь и пять, третий день.
– Что тебе нужно? – спросила я.
– Оль, я хочу детей увидеть. Я изменился. Я много думал. Хочу быть отцом.
Шесть лет. Ни одного звонка. И вдруг – «хочу быть отцом». Я прижала телефон к уху и считала на пальцах. Не деньги. Дни. Две тысячи сто девяносто. Столько дней он не был отцом.
– Увидеть, – повторила я. – Через шесть лет.
– Я знаю, что виноват. Но люди меняются, Оль. Дай мне шанс.
– Ты должен миллион семьсот сорок тысяч алиментов.
Пауза. Короткая.
– Я знаю. Я решу этот вопрос. Послушай, я узнал, что ты подала на маткапитал. Хотел поговорить.
Вот оно. Я почувствовала это – как запах гари до того, как увидишь дым. Маткапитал. Он узнал про маткапитал.
– Что поговорить?
– Оль, я тоже отец. По закону. И если ты используешь маткапитал на жильё – мне положена доля. Дети – и мои тоже. Квартира оформляется на всех членов семьи, включая отца.
Я села. Медленно, на табуретку, потому что ноги стали ватными.
– Ты шесть лет не платил алименты. Ты их ни разу не видел. Они не знают, как ты выглядишь. Какая доля, Кирилл?
– Закон есть закон, Оль. Я консультировался.
– Ты консультировался. С юристом. Через шесть лет. Не потому что дети, а потому что маткапитал.
– Ты неправильно понимаешь.
– Я правильно понимаю. Я шесть лет одна. Сорок восемь тысяч на двух работах. Мама приезжает каждый день, ей пятьдесят восемь, у неё колени болят, она по лестнице поднимается – задыхается. А ты консультировался с юристом, когда узнал про маткапитал.
– Оль, давай встретимся. Поговорим нормально.
– Нет.
Я повесила трубку. Лёша смотрел на меня из-за стола.
– Мам, кто звонил?
– Никто, Лёшенька.
Он не поверил. Я видела по глазам. Но промолчал.
Кирилл пришёл через три дня. Без звонка. Позвонил в дверь – вечер, восемь часов, дети ужинали. Я открыла – и увидела его.
Загорелый. Белые зубы. Кожаная куртка, джинсы, кроссовки чистые. На запястье – кожаный браслет. Тот самый, со свадьбы. За шесть лет – ни морщинки, ни тени под глазами. Человек, который не вставал по ночам к орущим младенцам, не считал копейки в магазине, не тащил три коляски на четвёртый этаж без лифта. Отдохнувший. Свободный.
– Привет, Оль, – улыбнулся он. – Можно войти?
– Нет.
– Оль, я хочу увидеть детей. Пожалуйста.
Из-за моей спины выглянула Даша. Потом Маша. Лёша остался за столом, но я слышала, как он перестал жевать.
– Кто это, мам? – спросила Даша.
– Никто, – сказала я и закрыла дверь.
Он стоял за дверью ещё минут пять. Не стучал. Потом ушёл.
Через неделю пришла повестка. Кирилл подал заявление в суд – определение порядка общения с детьми.
Я читала повестку на кухне. Буквы прыгали. Руки не дрожали – я разучилась дрожать за шесть лет. Но внутри стало холодно.
Он подал на общение. Не на алименты – на общение. Хочет видеть детей, которых не видел шесть лет. Которых не кормил, не одевал, не водил к врачу. Которые не знают его имени.
Я позвонила маме.
– Мам, Кирилл подал в суд. Хочет общаться с детьми.
Тишина.
– Оленька, – сказала мама. – Может, пусть? Детям отец нужен.
– Им нужен отец, мам. Не мужик, который появляется, когда пахнет деньгами.
– Откуда ты знаешь, что из-за денег?
– Потому что он пришёл через три недели после того, как я подала на маткапитал. Не через год. Не через два. Через три недели. Он узнал – и пришёл.
Мама молчала.
– Он о маткапитале говорил первым, – сказала я. – Не о детях. О маткапитале.
Через два дня мне позвонили с незнакомого номера. Мужской голос, быстрый, жёсткий.
– Ольга Игоревна Селиванова?
– Да.
– Вас беспокоит компания «Финанс-Групп». Вы указаны как контактное лицо по договору займа Селиванова Кирилла Андреевича. Задолженность – четыреста двадцать тысяч рублей. Просрочка – девять месяцев.
Коллекторы. Он дал им мой номер. Мой старый номер, который я не меняла, потому что на нём – контакты врачей, садика, школы, работы.
– Я не контактное лицо. Мы в разводе шесть лет. Больше не звоните.
Повесила трубку. Позвонили ещё дважды за неделю. С других номеров. Тот же текст.
Я заблокировала шесть номеров за десять дней.
Вот зачем ему доля в квартире. Не ради детей. Ради долгов. Получить долю, продать, закрыть микрозаймы. А дети – предлог. Законный, красивый, убедительный. «Хочу быть отцом. Я изменился».
Я нашла адвоката. Ксению Валерьевну – через знакомую на работе. Пятьдесят тысяч предоплата. Денег не было. Мама дала из пенсионных накоплений. Двадцать тысяч. Остальное я заняла у Вадима – коллеги со второй работы. Он дал без расписки, без процентов.
– Отдашь когда сможешь, – сказал он.
Ксения Валерьевна изучила документы. Долго. Потом посмотрела на меня.
– По закону, Ольга, отец имеет право на общение с детьми. Даже если не платил алименты. Это разные юридические вопросы – алименты и общение. Суд может установить порядок общения.
– А маткапитал?
– Маткапитал оформляется на мать. При использовании на жильё – доли выделяются детям, не отцу. Он не имеет права на долю, если не является членом семьи. Вы в разводе. Квартира будет ваша и детская.
– То есть он не получит ничего?
– По маткапиталу – нет. Но общение с детьми суд, скорее всего, установит. Отказать полностью – только если есть угроза для детей.
– Угрозы нет. Он просто их не знает. И они его – не знают.
– Этого недостаточно для отказа.
Суд назначили на шестнадцатое апреля. Я не спала три ночи до заседания. Лежала и считала. Не деньги – аргументы.
Утром одела детей в садик. Поцеловала каждого. Маша обняла за шею – крепко, как будто чувствовала.
– Мам, ты придёшь за нами?
– Приду, Машуня. Всегда приду.
В суде Кирилл сидел в первом ряду. Чистая рубашка, выбрит, волосы уложены. Улыбался – судье, секретарю, мне. На запястье – кожаный браслет.
Его адвокат выступил первым. Гладко, убедительно. «Мой доверитель осознал ошибки прошлого, желает восстановить отношения с детьми, готов участвовать в их воспитании. Просит определить порядок общения – каждую субботу, с десяти до восемнадцати часов».
Кирилл кивал. Серьёзное лицо, влажные глаза. Артист.
Потом встала Ксения Валерьевна. Показала выписку от приставов – задолженность по алиментам: один миллион семьсот сорок тысяч рублей. Показала справку – за шесть лет ни одного платежа. Ноль. Показала распечатку звонков с моего телефона – за шесть лет ни одного входящего звонка с номеров, зарегистрированных на Селиванова К.А.
Судья посмотрела на Кирилла.
– Ответчик, вы подтверждаете, что за шесть лет ни разу не общались с детьми?
– Я был в сложной ситуации, – сказал Кирилл. – Но я изменился. Я хочу быть отцом.
Потом спросили меня. И я встала.
Я знала, что скажу. Три ночи не спала, чтобы знать.
– Ваша честь, – сказала я. – Мои дети не знают этого человека. Им шесть лет. Они ни разу не видели его лица. Когда он пришёл к нашей двери три недели назад, дочь спросила: «Мам, кто это?» Они не знают слова «папа» применительно к живому человеку. Для них папа – это то, что бывает у других детей.
Кирилл опустил глаза.
– Он ушёл, когда им было четыре месяца, – продолжила я. – За шесть лет не позвонил ни разу. Не прислал ни рубля. Долг по алиментам – миллион семьсот сорок тысяч. Я работаю на двух работах, получаю сорок восемь тысяч. Моя мама приезжает каждый день, чтобы сидеть с тройней – ей пятьдесят восемь, у неё больные колени и пенсия двадцать одна тысяча.
Я посмотрела на Кирилла. На браслет. Тот самый.
– Браслет тот же, – сказала я. – А детей ты ни разу не видел.
Он дёрнулся. Машинально прикрыл запястье ладонью.
– Он появился через три недели после того, как я подала на материнский капитал, – сказала я судье. – Не через год. Не через два. Через три недели. Первое, что он сказал мне по телефону, – не «как дети». А «мне положена доля». У него долги по микрозаймам – коллекторы звонят мне, потому что он указал мой номер.
– Это неправда, – сказал Кирилл.
– Это правда. И у меня есть записи звонков.
Ксения Валерьевна положила распечатку на стол.
Судья посмотрела на распечатку. Потом на Кирилла. Потом на меня.
– Истица, какой порядок общения вы считаете приемлемым?
Я выдохнула. И сказала то, за что меня, наверное, осудят.
– Никакой, – сказала я. – Пока он не погасит задолженность по алиментам. Миллион семьсот сорок тысяч. Шесть лет он не был отцом. Пусть сначала станет хотя бы плательщиком. А потом – поговорим об общении.
Зал замолчал. Ксения Валерьевна посмотрела на меня – мы не обсуждали это заранее. Она не ожидала.
Кирилл откинулся на стуле. Улыбка исчезла. Под ней – раздражение, злость, расчёт.
– Вы не имеете права лишать меня общения с детьми! – сказал он. – Это разные вещи – алименты и общение!
– Для вас – разные, – ответила я. – Для меня – нет. Потому что пока вы «общаетесь», я буду кормить, одевать и лечить ваших детей. Как и шесть лет до этого. На свои сорок восемь тысяч.
Судья объявила перерыв.
В коридоре Ксения Валерьевна подошла ко мне.
– Оля, суд не может обусловить общение выплатой алиментов. Юридически – это разные требования.
– Я знаю.
– Тогда зачем вы это сказали?
– Чтобы он и судья поняли, зачем он здесь.
Она посмотрела на меня. Кивнула. Ничего не добавила.
Суд вынес решение через три недели. По маткапиталу – отказ Кириллу. Маткапитал принадлежит матери, доли при покупке жилья выделяются только детям. Бывший супруг, не являющийся членом семьи, права не имеет.
По общению – суд установил порядок. Два раза в месяц, по субботам, с десяти до четырнадцати, в присутствии матери.
Кирилл пришёл в первую субботу. Я открыла дверь. Он стоял на пороге – без улыбки, без куртки, в мятой футболке.
Дети сидели на диване. Маша рисовала. Даша смотрела на него с любопытством. Лёша – тот самый Лёша, который спрашивал «а у нас папа есть?» – встал, посмотрел на Кирилла и молча зашёл за меня. Спрятался за мою спину. Вцепился в кофту.
– Привет, – сказал Кирилл. – Я ваш папа.
Маша перестала рисовать. Даша наклонила голову. Лёша прижался ко мне сильнее.
Кирилл сел на стул. Двадцать минут сидел. Пытался разговаривать – Маша отвечала односложно, Даша – с опаской, Лёша так и не вышел из-за моей спины.
Через двадцать минут Кирилл встал.
– Ладно, – сказал он. – Я пойду. В следующую субботу приду.
Не пришёл. Ни в следующую, ни через одну. Позвонил – через месяц.
– Оль, они меня не принимают. Может, ты с ними поговоришь? Подготовишь как-то.
– Ты хочешь, чтобы я за шесть лет твоего отсутствия объяснила им, что ты – хороший папа?
Он молчал.
– Попробуй приходить, – сказала я. – Регулярно. Не раз и не два – каждую субботу. Полгода. Год. Может, привыкнут. Я не буду мешать.
Он не пришёл. Ни разу за четыре месяца.
Алименты – по-прежнему ноль.
Прошло четыре месяца. Ипотеку одобрили. Маткапитал ушёл на первоначальный взнос. Двушка в Люберцах – маленькая, но с отдельной детской. У Лёши – кровать, не раскладушка. У Маши – стол для рисования у окна. У Даши – полка для книг.
Мама помогает переезжать. Ей тяжело – колени, давление. Но она таскает коробки и ругается, что я неправильно заворачиваю посуду.
Кирилл не звонит. Не пишет. Растворился – как шесть лет назад. Только теперь без кофе и поцелуя в макушку.
Мама однажды сказала:
– Может, зря ты так в суде, Оленька. Про деньги, про долг. Дети могли бы отца узнать.
– Мам, он приходил один раз. Один. Лёша спрятался за мою спину. Ты думаешь, дело в том, что я сказала в суде?
– Не знаю. Может, если бы ты помягче – он бы старался.
– Он не старался шесть лет. Не потому что я была жёсткая. А потому что ему было всё равно.
Мама вздохнула. Погладила меня по руке. Ничего не ответила.
Вадим помог перевезти мебель. Не просил ничего. Просто приехал с газелью в субботу утром. Перетаскал коробки на пятый этаж – но здесь есть лифт.
– Спасибо, – сказала я.
– Не за что, – ответил он. И уехал.
Лёша вчера перестал спрашивать про папу. Первый раз за год – не спросил. Может, забыл. Может, перестал ждать. Не знаю, что хуже.
Бывший муж ушёл, когда тройняшкам было четыре месяца. Не платил алименты шесть лет. Появился, когда я подала на маткапитал. Я поставила условие: сначала долг – потом дети. Он пришёл один раз и больше не вернулся.
Права я была? Или дети – не разменная монета, и я перегнула?
***
Вас может заинтересовать: