Конверт лежал во внутреннем кармане его зимней куртки. Я полезла за варежкой Матвея – он засунул её туда в марте, когда мы последний раз гуляли по снегу. Сейчас май, куртки висят в шкафу. Варежку я нащупала сразу, а за ней – бумагу. Плотную, сложенную вчетверо.
Я развернула.
Выписка по счёту. Банк, логотип, имя – Кудрявцев Вадим Сергеевич. Номер карты. Не той, которую я знала. Другой. Период – январь. Поступление заработной платы: сто тридцать четыре тысячи рублей. Я прочитала дважды. Посмотрела на число. Посмотрела на имя. Перевернула – может, чужая? Нет. Вадим Сергеевич Кудрявцев. Мой муж.
Двенадцать лет мы были женаты. Двенадцать лет он приносил домой пятьдесят восемь тысяч. Клал на стол карту, говорил: «Вот, всё как обычно». Я брала карту, шла в магазин, покупала гречку по акции и курицу вместо говядины. Потому что пятьдесят восемь на четверых в городе, где аренда – ноль, своя квартира, но коммуналка девять тысяч, – это не густо. Это выверенный бюджет. Тетрадка, куда я записываю каждую трату. Двенадцать таких тетрадок – по одной на год. Я бухгалтер. Считать – моя работа.
Сто тридцать четыре тысячи. Не пятьдесят восемь. Сто тридцать четыре.
Я стояла у шкафа с варежкой в одной руке и выпиской в другой. Матвей кричал из комнаты: «Мам, я хочу сок!» Соня делала уроки за кухонным столом. Обычный вечер. Май, вторник, за окном тополя зелёные. А у меня в руках бумага, от которой пол поехал вбок.
Я сложила выписку обратно. Положила в карман. Не в его – в свой. И пошла наливать сок Матвею.
Вечером Вадим пришёл с работы. Снял ботинки, вымыл руки, сел ужинать. Я поставила перед ним тарелку – макароны с котлетой. Котлеты из куриного фарша, потому что свинина подорожала, а говядину мы не покупали уже полтора года.
– Вкусно, – сказал он. Как всегда. «Вкусно, Кать». Каждый вечер.
Я сидела напротив и смотрела на него. Лицо спокойное, обычное. Жуёт. Запивает компотом. Ни тени, ни дрожи, ни отведённого взгляда. Три года. Он врал мне три года, и лицо у него при этом было вот такое – спокойное, сытое, обычное.
– Как на работе? – спросила я.
– Нормально. Начальник опять с отчётами задолбал.
– Зарплату не задерживают?
– Нет, всё вовремя.
Всё вовремя. Сто тридцать четыре тысячи – вовремя. На карту, которую я никогда не видела. Каждый месяц. Три года.
Я улыбнулась и убрала тарелки.
Ночью я не спала. Лежала на спине и считала. Я же бухгалтер. Считать – это не усилие, это рефлекс. Семьдесят шесть тысяч в месяц – разница между тем, что он приносил, и тем, что получал. Семьдесят шесть умножить на двенадцать – девятьсот двенадцать тысяч в год. Умножить на три – два миллиона семьсот тридцать шесть тысяч. Почти три миллиона рублей. Три миллиона, которые он спрятал. От меня. От детей.
Я повернулась набок. Вадим спал ровно, дышал через нос, одеяло натянуто до подбородка. Спокойный. Три миллиона и спокойный сон.
А я в сентябре оформила рассрочку на лечение зубов Сони. Сорок семь тысяч. У неё два кариеса и один пульпит, врач сказал – тянуть нельзя. Я сидела в клинике и думала, где взять деньги. Зарплата мужа – пятьдесят восемь, моя полставки – двадцать две. Восемьдесят на четверых минус коммуналка, минус еда, минус школа, минус сад. Нашла рассрочку. На полгода. Ещё не выплатила – осталось два платежа по семь восемьсот.
Сорок семь тысяч в рассрочку. За зубы десятилетней дочери. Пока у него на скрытой карте копилось по семьдесят шесть тысяч в месяц.
В ноябре сломалась стиральная машина. Десять лет отработала, барабан загремел и встал. Я три дня стирала руками – свои, детские, его рубашки. На четвёртый день он сказал: «Ну возьми в кредит, что ты мучаешься». Я взяла. Тридцать две тысячи. Кредит на год под четырнадцать процентов. Переплата – три восемьсот. Стирала его рубашки вручную, потом взяла кредит на машинку. А у него – семьдесят шесть тысяч разницы каждый месяц.
Я лежала и складывала. Кредит за стиралку – тридцать две. Рассрочка за зубы – сорок семь. Репетитор по английскому для Сони – отказались, дорого. Бассейн для Матвея – отказались, далеко и дорого, хотя он просил с января. Зимние сапоги себе – купила в секонде за восемьсот рублей, потому что новые три с половиной, а бюджет не тянет. Восемьсот рублей. Сапоги.
А он. Три миллиона.
Утром, когда Вадим ушёл на работу, я села за стол и достала выписку. Одна страница – только январь. Мне нужно было больше. Я открыла его ноутбук. Пароль он не менял – дата нашей свадьбы. Вошла в почту. Нашла письмо из банка – подтверждение привязки карты. Номер совпал. Потом нашла ещё одно – ежегодная выписка за прошлый год. Скачала. Открыла.
Двенадцать строк. Двенадцать зарплат по сто тридцать четыре тысячи. И траты. Я начала читать.
Подписки. Онлайн-кинотеатр – семьсот девяносто в месяц. Я не знала, что у него есть подписка. Мы смотрели фильмы с бесплатными рекламными вставками, потому что «зачем платить за кино». Оказывается – он платил. Себе. На телефон. Отдельно.
Спортзал. Три тысячи пятьсот в месяц. Абонемент. Я не знала, что он ходит в зал. Он уходил «прогуляться» по субботам. Прогулка – полтора часа. Возвращался с мокрыми волосами. Я думала – дождь.
Рестораны. Два-три раза в месяц. «Якитория», «Тануки», «Бургер Кинг». По восемьсот, по тысяче двести. Обеды, наверное. Рабочие. Хотя я собирала ему контейнер каждое утро. Рис, котлета, огурец. Он говорил – «спасибо, Кать, вкусно». И ел в «Якитории» за тысячу двести.
И переводы. Одной и той же женщине. «Перевод Кудрявцева Н.С.» Пять тысяч. Семь тысяч. Три тысячи. Каждый месяц. Кудрявцева Н.С.
Сердце ударило в горло. Один раз, сильно, как кулаком. Кудрявцева. Его фамилия. Женщина с его фамилией. Кто? Я не знала никакой Н.С. Мать – Людмила Ивановна. Бабушка умерла. Сестра?
У Вадима есть сестра. Наташа. Наталья Сергеевна. Кудрявцева. Она живёт в Воронеже, мы видимся раз в два года. Она не замужем, работает воспитателем. Зарплата – двадцать девять тысяч, жалуется каждый раз по телефону. Он ей переводил. Ладно. Сестра. Не любовница. Сестра.
Но от этого легче не стало. Потому что он переводил сестре по пять-семь тысяч в месяц – и это нормально, помогать сестре. Но он делал это тайно. С карты, которую прятал. Из денег, о которых я не знала. Он мог бы сказать: «Кать, Наташе тяжело, давай поможем». Я бы согласилась. Нашли бы. Ужали бы. Я бухгалтер – я умею ужимать. Но он не сказал. Он спрятал. Всё спрятал.
Я пролистала дальше. И увидела строку, от которой пальцы остановились на тачпаде.
Накопительный счёт. Остаток – один миллион восемьсот двенадцать тысяч рублей. Автопополнение – сорок тысяч в месяц. Название цели – «Машина».
Машина. Он копил на машину. Три года. По сорок тысяч в месяц. Полтора миллиона – только автопополнение, плюс проценты. Почти два миллиона. На машину. Себе.
Я откинулась на стуле. Кухня была тихая. Матвей в саду, Соня в школе. Часы тикали. За стеной соседка включила пылесос. Обычные звуки обычного дня. А я сидела перед ноутбуком мужа и смотрела на цифру: 1 812 000.
Один миллион восемьсот двенадцать тысяч. На машину. Пока его дочь лечила зубы в рассрочку. Пока его жена покупала сапоги за восемьсот рублей в секонд-хенде. Пока его сын просил бассейн и не получал. Пока стиральная машина стиралась в кредит.
Я закрыла ноутбук. Встала. Выпила воды. Стакан дрожал, но руки – нет. Руки были каменные.
До вечера я сидела на кухне и работала. Свои полставки, чужая отчётность, дебет-кредит. Цифры шли ровно, как всегда. Это успокаивало. Цифры не врут. Цифры – единственное, что не врёт.
Вадим пришёл в семь. Ботинки, руки, тарелка. Макароны с котлетой. Как вчера. Как три года назад. Как двенадцать лет назад.
Дети сидели за столом. Соня доедала суп, Матвей размазывал пюре по тарелке. Обычный вечер. Последний обычный вечер.
Я положила выписку на стол. Рядом с солонкой. Развёрнутую. Сто тридцать четыре тысячи – чёрным по белому.
– Что это? – Вадим посмотрел. Рука с вилкой остановилась.
– Выписка по твоей второй карте, – сказала я. – Той, о которой я не знала. Три года не знала.
Он положил вилку. Тихо. Аккуратно. Как человек, который понимает, что пойман.
– Кать, я могу объяснить.
– Можешь. Но сначала я объясню.
Я повернулась к Соне. Она смотрела на нас – десять лет, умная девочка, отличница, всё понимает.
– Соня, помнишь, мы лечили тебе зубы? Три раза ездили к врачу?
– Помню.
– Помнишь, я сказала, что денег мало и мы платим частями?
– Помню. Рассрочка.
– Рассрочка. Сорок семь тысяч. Потому что папа зарабатывает пятьдесят восемь тысяч. Так он говорил. А на самом деле папа зарабатывает сто тридцать четыре тысячи. Три года. И у него на отдельном счёте – миллион восемьсот тысяч. На машину.
Соня перевела взгляд на отца. Матвей не понял – маленький. Но Соня поняла. Я видела по глазам. Они стали большими, тёмными, как будто зрачки расширились.
Вадим сжал край стола.
– Катя. Не при детях.
– А когда, Вадим? Двенадцать лет я при детях экономлю. При детях считаю рубли. При детях отказываю Матвею в бассейне. При детях покупаю сапоги за восемьсот рублей. При детях. Всё – при детях. Они это видят каждый день. Пусть увидят и почему.
– Я копил на семью!
– На машину. Написано «машина». Чёрным по белому. Ты бухгалтеру врёшь про цифры, Вадим. Мне. Которая двенадцать лет сводит твои пятьдесят восемь тысяч так, чтобы хватило на четверых.
Он молчал. Лицо – красное, шея – красная. Вилка лежала рядом с тарелкой.
Соня тихо сказала:
– Пап, а почему ты не сказал?
Он не ответил. Открыл рот – и не ответил. Потому что нечего. Потому что нет ответа, который можно дать десятилетней дочери, чьи зубы мать лечила в рассрочку, пока отец копил на машину.
Я встала. Пошла в спальню. Достала сумку. Положила вещи – свои, Сонины, Матвея. Пижамы, зубные щётки, чистые футболки. Спокойно, аккуратно, как собираю чемодан в отпуск. Только не в отпуск.
Позвонила маме.
– Мам, мы приедем. Втроём. Сегодня.
– Катюш, что случилось?
– Приедем – расскажу.
Вадим стоял в дверях комнаты.
– Куда ты?
– К маме.
– С детьми?
– С детьми.
– Катя, подожди. Давай поговорим. Я всё объясню.
– Объяснишь. Когда переведёшь. Всё. На общий счёт.
– Что – всё?
– Два миллиона семьсот тридцать шесть тысяч. Разница между тем, что ты приносил, и тем, что получал. За три года. До копейки. Я посчитала. Я бухгалтер, Вадим. Считать – моя работа.
Он привалился к дверному косяку. Как будто ноги перестали держать.
– Это мои деньги. Я их заработал.
– Ты заработал их, пока я сидела на полставки и растила твоих детей. Пока я экономила на себе, чтобы хватило на всех. Пока я стирала твои рубашки руками, потому что «возьми в кредит». Три миллиона, Вадим. Три миллиона и рубашки руками.
Соня стояла за ним. С рюкзаком – сама собрала, пока я укладывала Матвея.
– Мам, я готова.
Мне сдавило горло. Десять лет. Маленькая. С рюкзаком. Готова.
Я взяла Матвея на руки, Соня несла свой рюкзак. Мы вышли. Дверь закрылась. На площадке пахло чьим-то ужином. Лифт ехал долго. Матвей ткнулся носом мне в шею.
– Мам, а мы вернёмся?
– Не знаю, солнце.
В такси Соня сидела прямо, сжав рюкзак на коленях. Молчала. Смотрела в окно. Я сидела рядом и думала, что она не должна была это слышать. А потом думала – нет, должна. Потому что через три года ей тринадцать. Через пять – пятнадцать. И если я промолчу сейчас – она вырастет и будет думать, что экономить на детях, пока копишь на машину, – это нормально. Что врать жене двенадцать лет – это нормально. Что прятать карту – это нормально. Не нормально. Она должна знать.
Или не должна. Я не знаю. Я бухгалтер. Я умею считать деньги. С людьми – сложнее.
Прошёл месяц. Вадим перевёл четыреста тысяч. Написал: «Остальное постепенно». Я не ответила. Живём у мамы. Матвей ходит в сад рядом с её домом, Соня – в школу на автобусе, сорок минут. Неудобно. Тесно. Мамина однушка, раскладной диван и матрас на полу.
Вадим звонит каждый день. Говорит – «Кать, вернись, я всё понял». Не говорит, что именно понял. Не говорит «прости». Говорит – «вернись». Как будто мне нужно вернуться туда, где макароны с куриной котлетой и выписка в кармане зимней куртки.
Подруга Света сказала: «Кать, при Соне – это жёстко. Ребёнок не должен знать про деньги родителей». Мама сказала: «Правильно. Пусть знает, с кем живёт». Сестра Вадима Наташа позвонила из Воронежа, плакала: «Катя, он мне помогал, я не знала, что он от тебя скрывает. Прости». Я сказала – «тебе не за что просить прощения, Наташ».
Рассрочку за Сонины зубы я выплатила. Осталось два платежа – я закрыла оба из тех четырёхсот. Первым делом. Стиральная машина – кредит ещё висит. Сапоги из секонда стоят у мамы в коридоре. Ношу до сих пор.
А Вадим, говорят, ездит на работу на такси. Машину так и не купил. Миллион восемьсот – на счету. Нетронутые.
Скажите честно – перегнула я тогда, при Соне? Или он сам виноват, что три года прятал карту от бухгалтера?
***
Вам будет интересно: