– Вера Николаевна, выйдите на минуту. К вам пришли.
Зинаида Фёдоровна стояла в дверях группы. Лицо строгое, губы сжаты. За её спиной – коридор детского сада, шкафчики с наклеенными зайцами и медведями, запах каши из кухни. Обычный вторник. Одиннадцать утра. Дети рисовали солнышко.
Я вытерла руки о фартук. Сказала Наталье – она работала в соседней группе и зашла помочь: «Посмотри за ними минуту». Вышла.
В коридоре стояли двое мужчин. Один крупный, в чёрной куртке, руки в карманах. Второй худой, в очках, с папкой. Не родители – я знала всех родителей в лицо. И не из администрации.
– Вера Николаевна Плотникова? – спросил тот, что в очках.
– Да.
– Мы из коллекторского агентства «Финанс-Партнёр». Вы являетесь заёмщиком по кредитному договору номер, – он открыл папку и начал читать цифры.
Я стояла в коридоре детского сада. На мне был фартук с пятном от гуаши. За стеной двадцать три ребёнка четырёх лет рисовали солнышко. И двое чужих мужиков говорили мне про кредитный договор.
– Задолженность на текущий момент составляет четыреста восемьдесят девять тысяч рублей, – закончил тот, что в очках. – Включая проценты и штрафные санкции за восемь месяцев просрочки.
Четыреста восемьдесят девять тысяч. Я зарабатывала тридцать четыре. Это четырнадцать моих зарплат. За кредит, которого я не брала.
Я не брала кредитов. Никогда в жизни. Ни одного.
Зинаида Фёдоровна стояла рядом. Слышала каждое слово. Я видела, как она выпрямилась – ещё прямее, чем обычно.
– Вы ошиблись, – сказала я. – Я никаких кредитов не оформляла.
– У нас договор на ваше имя. С вашими паспортными данными.
– Мне нужны копии документов. Номер договора, дата, сумма. Предоставьте – я разберусь. А сейчас – уходите. Это детский сад. Здесь дети.
Тот, что крупный, переступил с ноги на ногу. Посмотрел на зайцев на шкафчиках. Ему, видимо, тоже было не по себе.
– Мы обязаны уведомить, – сказал тот, что в очках.
– Уведомили. Документы – на мой адрес. Или на электронную почту. Я вам продиктую. А сейчас – уходите.
Они ушли. Тот, что в очках, оставил визитку. Я взяла её двумя пальцами. Пальцы не дрожали. Всё дрожало внутри, но пальцы держались.
Зинаида Фёдоровна молчала, пока они не вышли. Потом повернулась ко мне.
– Вера Николаевна, разберитесь с этим. У нас учреждение. Дети. Чтобы больше никто сюда не приходил.
Не «вы в порядке?». Не «чем помочь?». «Чтобы больше никто не приходил». Двенадцать лет я здесь работала. Ни одной жалобы. Ни одного замечания. И вот – два мужика в куртках, и я уже проблема.
Я кивнула. Вернулась в группу. Дети рисовали. Маша подбежала, показала солнышко – жёлтое, с ресницами. «Красивое», – сказала я и улыбнулась. Двадцать три ребёнка. Им нужна моя улыбка. Они не виноваты, что у воспитательницы кредит на полмиллиона, которого она не брала.
До конца дня я улыбалась. А вечером, когда Лёша уснул, я села на кухне и начала думать.
Кредит. Триста сорок тысяч – изначальная сумма. Плюс проценты, плюс штрафы – четыреста восемьдесят девять. Оформлен восемь месяцев назад. Июль прошлого года. Я в июле была здесь, работала. Никуда не ходила. Ни в какой банк.
И тут я вспомнила.
Копия паспорта. Две тысячи девятнадцатый год. Игорь попросил – нужно было оформить пособие на Лёшку. Я сделала копию, отдала ему. Он тогда ещё жил с нами. За год до развода.
Я отдала копию паспорта бывшему мужу семь лет назад. И забыла. А он – не забыл.
Игорь. Мой бывший муж. Отец моего ребёнка. Человек, который два года не платил алименты – сто девяносто шесть тысяч долга, я знала точно, пристав присылал бумаги. Человек, который после развода переехал к матери, менял работы каждые три месяца и пил. Не запойно – «культурно», как он говорил. Пиво по вечерам. Потом пиво и водка. Потом – какая разница.
За шесть лет после развода он звонил Лёше раз в два-три месяца. Приезжал – ещё реже. Привозил дешёвую игрушку и обещание «в следующий раз сходим в кино». Кино не было ни разу.
Я тянула всё одна. Тридцать четыре тысячи. Минус квартплата – девять с половиной. Минус школа, кружок по шахматам для Лёши – две семьсот. Минус еда. Минус одежда – Лёша растёт, каждые полгода новые штаны. И я считала каждый рубль. Каждый. Чтобы хватило. Чтобы Лёша не чувствовал, что мы бедные.
А Игорь взял кредит. На моё имя. Триста сорок тысяч. И не заплатил ни рубля.
Руки поднялись к цепочке на шее. Бабушкина. Тонкая, серебряная. Единственное украшение, которое у меня было. Я теребила её, когда нервничала. Пальцы перебирали звенья – мелко, быстро, будто чётки.
На следующий день я отпросилась с работы на два часа. Поехала в банк. Отделение на Ленинском – то самое, где, по словам коллекторов, оформлен кредит.
Девушка за стойкой смотрела в экран.
– Кредитный договор от двадцать первого июля две тысячи двадцать пятого. Заёмщик – Плотникова Вера Николаевна. Сумма – триста сорок тысяч рублей. Срок – три года.
– Я хочу увидеть договор, – сказала я. – И заявку.
Ждала двадцать минут. Принесли копию. Я смотрела на подпись внизу. Завитушка вправо, буква «П» с длинным хвостом. Не моя. Я так не расписываюсь. Никогда так не расписывалась.
А в заявке – копия паспорта. Моя фотография. Мои данные. Та самая копия. Две тысячи девятнадцатый год – я видела по дате выдачи. Паспорт я меняла в двадцать первом, после сорокалетия. Этот – старый. С девичьей фамилией на штампе о браке.
Я сфотографировала всё на телефон. Руки были как чужие – двигались сами, ровно, механически. А внутри – пустота. Не злость. Пустота. Как будто из меня вычерпали всё и оставили стенки.
Вышла на улицу. Набрала Игоря.
Гудки. Долгие. Потом голос – сиплый, как будто только проснулся. Два часа дня.
– Чего?
– Игорь, я была в банке. Кредит на моё имя. Триста сорок тысяч. Подпись не моя. Копия паспорта – та, что я тебе давала в девятнадцатом.
Тишина. Потом шорох – знакомый, еле слышный. Он тёр мочку уха. Привычка. Когда врал – всегда тёр. Восемь лет брака, я эту привычку знала лучше, чем свою.
– Ты чего несёшь? Какой кредит?
– Игорь.
– Я ничего не оформлял! Мало ли кто! Может, мошенники!
– Мошенники, которые знали мой старый паспорт? Который был только у тебя?
Он бросил трубку.
Я стояла на улице. Март, ветер, лужи. Мимо шла женщина с коляской. Голубь сидел на мусорном баке. Нормальный день. У всех – нормальный.
Вечером, когда Лёша делал уроки, я зашла к нему.
– Лёш, завтра я приду попозже. Поужинаешь сам, ладно? Суп в холодильнике.
– А куда ты?
– По делам.
Он кивнул. Не стал спрашивать. Двенадцать лет – уже не маленький. И уже привык, что мама всё решает сама.
На следующий день я поехала к Игорю. Он жил у матери – трёшка в Люблино, пятый этаж, лифт сломан. Я поднялась пешком. Позвонила. Открыла свекровь – бывшая. Посмотрела на меня, ничего не сказала, ушла в комнату.
Игорь сидел на кухне. Обрюзгший, мешки под глазами, майка мятая. На столе – пепельница, полная окурков. Два часа дня, а он дома. Значит, опять без работы.
– Чего припёрлась? – спросил он.
Я села напротив. Не спросив разрешения. Положила на стол телефон с фотографиями документов.
– Вот кредитный договор, – сказала я. – Вот подпись – не моя. Вот копия паспорта – та, что я тебе давала. Ты оформил кредит на моё имя. Триста сорок тысяч. Восемь месяцев не платил. Теперь с процентами – четыреста восемьдесят девять. Коллекторы пришли ко мне на работу. В детский сад. При детях.
Игорь посмотрел на экран. Потом на меня. Рука поднялась к уху. Потёр мочку. Быстро, привычно.
– Это не я.
– Игорь, у тебя неделя. Идёшь в банк, говоришь, что это ты. Пишешь заявление. Берёшь долг на себя. Или я иду в полицию.
Он откинулся на стуле.
– Ты что, охренела? В полицию? Я отец Лёшки! Ты хочешь отца своего ребёнка посадить?
Я смотрела на него. На мятую майку. На пепельницу. На мешки под глазами. Шесть лет назад он стоял в коридоре с чемоданом и говорил: «Мне нужно пожить отдельно». И ушёл. И за шесть лет – ни одной копейки в срок, ни одного обещания, которое сдержал.
– Неделя, – повторила я. Встала. Вышла.
На лестнице остановилась. Ноги гудели – пятый этаж, без лифта. Пальцы нашли цепочку на шее. Перебирали звенья. Быстро, мелко.
Неделя прошла. Игорь не пришёл в банк. Не позвонил. Не написал.
В воскресенье вечером – мы ужинали с Лёшей, я сварила картошку с котлетами – у меня зазвонил телефон. Игорь. Я взяла. Нажала «громкую связь» – не специально. Привычка. Руки были в масле, телефон положила на стол, нажала зелёную кнопку и включила громкую, чтобы руки помыть.
– Вера, – голос хриплый, злой. – Я тебя предупреждаю. Подашь в полицию – я Лёшку настрою. Скажу, что мать родного отца за решётку отправила. Он мне поверит. Я его отец.
Лёша сидел за столом. Вилка замерла на полпути. Он смотрел на телефон. Потом на меня. Глаза – серые, отцовские. Большие.
Он всё слышал.
Я помыла руки. Вытерла полотенцем. Выключила громкую связь. Взяла телефон. Спокойно.
– Игорь, неделя прошла. Ты в банк не пошёл. Разговор окончен.
Он начал кричать. Я нажала «сброс».
Тишина. Кухня. Картошка на тарелке. Лёша.
Мне надо было что-то сказать. Не потом, не завтра, не «когда подрастёт». Сейчас. Потому что он слышал. И потому что молчание – тоже ответ. И неправильный.
Я села за стол напротив сына.
– Лёш, – сказала я. – Папа взял кредит на моё имя. Триста сорок тысяч. Я этих денег не видела и не брала. Он оформил по моей старой копии паспорта. Теперь мне звонят и требуют деньги. Пришли на работу – в детский сад.
Лёша смотрел на меня. Не перебивал.
– Я иду в полицию. Потому что это преступление. И потому что я не буду платить за то, чего не брала. У меня нет этих денег. У меня тридцать четыре тысячи зарплата. А долг – почти пятьсот.
Лёша поставил вилку. Аккуратно, зубцами на край тарелки. Двенадцать лет. Шестой класс. Тихий мальчик, который привык, что отец не звонит, а мать не жалуется.
– Мам, – сказал он. – Я знаю.
– Что знаешь?
– Что папа плохо делает. Я же не маленький.
Я сжала челюсть. Потом расслабила. Потом сжала снова. И пальцы потянулись к цепочке – но я их остановила. Положила руки на стол. Ладонями вниз. Ровно.
– Я не хочу, чтобы ты думал плохо о папе, – сказала я.
– Мам. Он два года не звонит.
– Звонит. Иногда.
– На день рождения не приехал.
Я молчала. Потому что это была правда. В октябре Лёше исполнилось двенадцать. Игорь написал «с др, сын» в мессенджере. Без звонка. Без подарка. Без кино, которое обещал.
Лёша доел картошку. Молча. Вымыл за собой тарелку. Пошёл в комнату. На пороге обернулся.
– Мам, делай как считаешь нужным. Я с тобой.
Двенадцать лет. Мой сын. Мой.
Я сидела на кухне одна. Телефон лежал на столе – тёмный экран, тишина. Никто не звонил. За окном – фонарь, двор, скамейка. Март, темнеет рано. Я сидела и дышала. Просто дышала. Руки лежали на столе, ровные, спокойные. Цепочку не теребила. Не нужно было.
На следующий день я поехала в полицию. Написала заявление. Приложила фотографии договора, заявки с копией старого паспорта, справку из банка. Объяснила: подпись не моя, паспорт менялся, кредит не брала. Следователь – молодой парень, лет тридцати – посмотрел на документы, потом на меня.
– Бывший муж?
– Да.
– Часто такое бывает, – сказал он. И это было страшнее всего. Часто. Обычное дело. Бывший муж, старая копия паспорта, кредит – и женщина с зарплатой тридцать четыре тысячи, которая должна полмиллиона.
Заявление приняли. Назначили почерковедческую экспертизу.
Наталья – коллега и подруга, юрист по образованию, она работала в саду, потому что «устала от судов» – помогла составить обращение в банк. Мы написали, что договор оформлен мошенническим путём, подпись поддельная, требуем приостановить начисление штрафов до решения суда.
Банк ответил через десять дней. Сухо, казённо. Приостановили начисление. Ждут результата экспертизы.
Через неделю после заявления мне позвонила мать Игоря. Я не брала трубку. Она оставила голосовое: «Вера, ты что творишь? Сына без отца хочешь оставить? Он же мальчик, ему отец нужен!» Отец, который берёт кредиты на бывшую жену и не платит алименты два года. Такой отец нужен.
Я не перезвонила.
Прошло два месяца. Дело возбуждено. Игорь на допросах всё отрицает. Следователь сказал – это нормально, все отрицают. Экспертиза подписи готова – не моя. Это подтверждено. Почерковед расписал на четырёх страницах – наклон другой, нажим, характерные элементы. Не моя подпись. Чужая.
Банк приостановил требования. Но долг висит – формально, пока суд не вынесет решение. Четыреста восемьдесят девять тысяч – как гиря на шее. Не давит, но и не отпускает.
Коллекторы не звонят. Заведующая Зинаида Фёдоровна больше ничего не говорила. Но на последнем педсовете посмотрела на меня – долго, внимательно. Я не отвела глаз.
Лёша отца не видел с того воскресенья. Игорь не звонит – ни ему, ни мне. Лёша не спрашивает. На уроках рисования в школе рисует самолёты. Учительница говорит – аккуратные, с деталями. Хороший мальчик. Тихий.
Мама Игоря написала мне сообщение: «Ты сына без отца оставила. Бог тебе судья». Я прочитала. Не ответила. Удалила.
Наталья говорит – дело выиграю. Подпись не моя, паспорт старый, экспертиза есть. Говорит – потом можно встречный иск, взыскать моральный ущерб. Я киваю. Но по ночам просыпаюсь и лежу в темноте, и думаю: а если Лёша вырастет и скажет – ты посадила папу. Не «ты защитила себя». Не «ты поступила правильно». А просто – ты посадила папу.
Подруга на работе, не Наталья, другая, сказала: «Можно было без полиции. Через банк, через экспертизу. Потихоньку. Зачем ломать человеку жизнь?» Может, и можно. Может, есть женщины, у которых хватает сил решать потихоньку, когда коллекторы приходят в детский сад и заведующая смотрит так, будто ты украла. У меня – не хватило. У меня тридцать четыре тысячи, сын-шестиклассник и бабушкина цепочка на шее. И ни одного лишнего рубля на то, чтобы платить за чужие долги.
Правильно я сделала, что подала в полицию? Или можно было решить по-другому – не ломая ему жизнь?
***
Это может вас заинтересовать: