Урок географии вёл мой дед, Михаил Владимирович. Он рассказывал о полезных ископаемых Западной Сибири, чертил на доске что-то скучное про пласты осадочных пород, а мы всем классом скучали и смотрели в окна. Не потому что не интересно, а потому что за окнами творилось главное весеннее чудо — весна! С крыш капало так звонко, что перебивало голос учителя, сосульки, как хрустальные кинжалы, падали и разбивались о землю со звонким «дзынь!». Воздух был влажным, пьянящим, пахнущим оттаявшей коровьей лепёшкой, мокрыми досками и чем-то ещё не проявившимся.
И вдруг сквозь монотонный голос деда и весенней капели прорезался другой звук. Не звонкий, а глухой, тревожный, протяжный. Что-то вроде далёкого орудийного залпа. «Кррррах-х-х…Ба-бах!»
Все, как один, дёрнулись и вопросительно посмотрели на учителя.
— Что это? — прошептала Наташка.
Дед Михаил замолчал. Он отложил мел, подошёл к окну, засунул руки в карманы старенького пиджака и прислушался. Раздался новый звук — уже не единичный, а раскатистый, как длинное-предлинное эхо. «Кррр-бррых-трррах!»
На лице деда, обычно такого сдержанного, появилась лёгкая, понимающая улыбка. Он обернулся к классу.
— Сорок пять минут школьной географии, — сказал он спокойно, но так, что каждое слово прозвучало, как фанфары, — не стоят и пяти минут настоящей географии за окном. Товарищи ученики, у нас в гостях сама весна. На Тоболе — ледоход.
В классе на секунду повисла тишина, полная осознания. А потом сорвалось. Не с криком, а с каким-то общим, радостным гулом. Парты задвигались, стулья заскрипели.
— Можно посмотреть?! — взмолился Петька Шустров, уже вскочив с места.
— Можно, — кивнул дед, и в его глазах блеснул тот же мальчишеский азарт. — Но организованно! Не толкаться! На набережной — ни шагу к краю! Кто подойдёт ближе трёх метров к обрыву — весь остаток четверти будет писать доклад о тех самых осадочных породах. Всё понятно?
— Поня-я-тно! — проорал класс хором и рванул к дверям.
Через минуту вся школа, от первоклашек до старшеклассников, высыпала на улицу. Не строем, а единой живой, журчащей рекой, устремившейся к высокому берегу Тобола, который был буквально в двухстах метрах от школьного крыльца. Учителя, не пытаясь нас сдержать, шли следом, улыбаясь.
Мы выбежали на обрыв. И замерли.
Тобол был неузнаваем. Той тихой, закованной в матовый, грязный лёд реки, по которой мы ещё на прошлой неделе катались на лыжах на уроке физкультуры, — не было. Её место заняла стихия. Огромная, серая, движущаяся. Лёд не таял тихо. Он ломался. Гигантские льдины, размером с наш школьный спортзал, громоздились друг на друга, наползали, с треском и скрежетом ломались, обнажая мутную, чёрную, пенистую воду. Они плыли не плавно, а с тяжёлой, неумолимой поступью, тараня друг друга боками. Каждый удар отдавался в землю под нашими ногами глухим, зловещим гулом. Воздух был наполнен звуковой симфонией весны: грохот, скрежет, звон ломающегося льда, шипение воды и где-то внизу, под всем этим хаосом, — мощный, низкий гул несущегося потока.
— Во-о-от это да-а-а… — протянул кто-то сзади, и в его голосе был священный ужас и восторг.
Мы стояли, как заворожённые, на краю обрыва, крепко держа друг за друга за руки, как велел дед, но не из страха, а от переполнявших чувств. Глаза были широко раскрыты, рты приоткрыты.
— Смотри, вон та, как айсберг! — крикнула Оксана, указывая на глыбу, которая, поднявшись на гребень другой, на мгновение встала почти вертикально, сверкая на солнце битым, голубым стеклом.
— Её сейчас разнесет! — завопил Петька.
И правда — льдина рухнула вниз с оглушительным рёвом, взметнув тёмный фонтан брызг. Мы дружно ахнули.
Это было страшно. Это было красиво. Это было сильнее любого кино. Это была сама мощь, сама жизнь, просыпающаяся от зимнего сна и сметающая всё на своём пути с первобытной, неодушевлённой силой. Лёд крошился, вода клокотала, солнце слепило глаза, отражаясь в мириадах мокрых граней.
— Как думаешь, он до Тюмени доплывёт? — тихо, глядя на уплывающую вдаль, к изгибу реки, груду льда, спросила меня Рита.
— Наверное, — так же тихо ответила я. Мне почему-то очень хотелось, чтобы доплыл. Чтобы эта сила, рождённая здесь, у нашей Суерки, дошла и до того большого города, напомнив кому-то там о нашем существовании.
Мы простояли на берегу не знаю сколько. Уроки были сорваны окончательно и бесповоротно. Никто не рвался назад в класс. Даже учителя стояли рядом, молчаливые и притихшие, глядя на вечное таинство обновления. Дед Михаил подошёл и встал рядом со мной.
— Вот она, география, Олюшка, — сказал он, не отрывая глаз от ревущего потока. — Не в учебниках. А вот тут. Движение материи, сила. Понимаешь?
Я кивнула. Не головой, а всем существом. Я понимала. В этот миг я чувствовала каждой клеточкой, как что-то огромное и сковывающее внутри — не только у реки, но и во всём мире — ломается, трогается с места и начинает своё неостанавимое движение вперёд, к свету, к теплу, к лету. Ледоход на Тоболе был не просто зрелищем. Он был предсказанием. Громогласным, грохочущим предсказанием того, что зима кончилась. И что-то заканчивалось в нашей большой стране… А мы, замершие на краю обрыва, были свидетелями и частью этого великого начала.
***
Ледоход был не только зрелищем - он был вызовом. И мальчишки Суерки этот вызов приняли в тот же день.
Едва основная масса льда ушла, оставив у берега битое крошево и несколько отставших, но ещё крепких льдин, началось безумие. Это называлось «катание на льдинах». Нужно было прыгнуть на плывущую льдину, простоять на ней, покачиваясь, сколько выдержат нервы, и спрыгнуть на берег, пока её не подхватило основное течение.
— Ванька, давай! Ты же «папанин»! — кричали с берега.
Ванька, красный от азарта, разбегался и прыгал. Льдина качнулась, вода захлестнула её край. Он балансировал, раскинув руки, лицо — смесь ужаса и ликования. Десять секунд — и он прыгал обратно в прибрежную кашу, героем.
Мы, девчонки, стояли чуть поодаль, сжав кулаки.
— Дураки! Утонут же! — стонала Наташка, но глаз не отводила.
— Молчи, — одёргивала я её. — Если кому скажешь, тебя же засмеют.
Мы боялись. Но и завидовали этой безумной храбрости, этой близости к стихии. Рассказать взрослым? Ни в коем случае. Это был бы не просто донос. Это было бы предательство самого духа весны, всеобщего, тайного заговора против осторожности. Мы были их молчаливыми сообщницами, замирая от страха, когда очередная льдина с громким «чпоньк» уходила под воду уже после того, как с неё спрыгнули. А мальчишки, мокрые по пояс, с сияющими глазами, хвастались друг перед другом: «Я на той, что с бревном, вообще до поворота доплыл!». Они казались себе не мальчишками из Суерки, а отважными полярниками на дрейфующей станции, покоряющими стихию. И мы, глядя на них, верили в эту игру. И боялись ещё сильнее.
Глядя на мальчишек, балансирующих на последних льдинах, я поймала себя на мысли, которая потом будет возвращаться ко мне снова и снова, уже во взрослой жизни: как мы вообще до взрослой жизни дожили? Как наши родители не поседели раньше времени? Мы жили, будто у нас было по десять запасных жизней, и тратили их с лихой, безрассудной щедростью на игры, от которых у современного учителя ОБЖ случилась бы мгновенная остановка сердца.
Мы росли в мирное время, но оружейный запас у нас был богаче, чем у иного партизанского отряда. Каждый уважающий себя пацан — а кое-кто и из девчонок — имел свой боевой арсенал. Пусть игрушечный, но для нас настоящий. Рогатки, выструганные из крепкой рогатины, с жгутами из велосипедной камеры. Самострелы из дощечки и прищепки, стреляющие горохом. Ножички — складные, с тупым лезвием, но главное — свои. Самодельные луки, которые если и не убивали, то шишку на лбу поставить могли запросто. И коронное оружие тихого, но опасного отряда — спичкострелы. А ещё были «пугачи» — гильзы, начинённые спичечными головками, которые с треском взрывались от удара.
Всё это великолепие ковалось не на пустом месте. Виной всему были фильмы — «В бой идут одни старики», «Аты-баты, шли солдаты…», и книги — Дюма, Сабатини, Жюль Верн. Мы в своих играх были то мушкетёрами, то разведчиками, то покорителями дикого запада. Деревянные мечи, уродливые автоматы из фанеры, крики «Хенде хох!» и «За Родину!» — это был наш мир. И в этом мире настоящая ценность была у того, кто мог не просто выстрелить, а сделать то, из чего стреляют.
Самые опасные игры были, конечно, с настоящими «взрослыми» штуками. Случалось, пацаны тайком таскали у отцов-охотников ружья (не заряженные, слава богу) и целились в банки, щёлкая курком, чувствуя холод металла и власть. А мы со Светкой, наученные горьким опытом с патронами, нашли свою, «девчачью» нишу в этом оружейном безумии. Мы таскали у отца капсюли — эти маленькие, блестящие шляпки-воспламенители от охотничьих патронов. Наш ритуал был прост и страшен: мы прятались где-нибудь за сараем, клали капсюль на камень, брали здоровенный, ржавый гвоздь, приставляли его остриём и со всей дури били по шляпке молотком.
«Хлоп!» — резкий, сухой, оглушительный звук, от которого закладывало уши и щемило сердце от восторга и страха. Грохот, искры! Это было волшебство, власть над маленьким взрывом.
Однажды мы устроили такой «полигон» в старом сарае, прямо над погребом. Думали, что никого из взрослых рядом нет. После особенно громкого «ба-бах» из темноты погреба, как чёрт из табакерки, выскочила голова отца. Лицо его было белым от известки, а глаза — круглыми, как пятаки, от ярости и непонимания.
— Вы с ума сошли?! — зарычал он, вылезая. — Вам головы оторвать мало?!
Ох, и досталось нам тогда! Не столько за опасность, сколько за кражу «профессионального инструмента». Но урок, как водится, усвоили ненадолго.
Прыжки с высоты были еще одним нашим культом. Зимой — с крыши в сугроб. Летом — с высоких заборов, с раскачанных веток ивы. Мы падали, расшибали лбы, получали царапины и ссадины, но чувствовали себя покорительницей неба.
Стройки были нашими Эльдорадо. Полуразрушенные дома, склады материалов. Лазить по ним было само по себе приключением. А ещё там можно было найти сокровища. Гудрон — чёрные, пахучие куски, которые в детстве с успехом заменяли жвачку.
А карбид! Волшебные серые камешки. Самое безобидное — бросить в лужу и наблюдать, как со дна поднимаются цепочки вонючих пузырьков. Но были и «продвинутые» игры. Брали пустые баллончики от дихлофоса, засыпали туда карбид, капали воды, быстро закручивали и отбрасывали подальше. Через минуту раздавался оглушительный «БА-БАХ!, и жестяной баллончик разрывало на части. Мы понимали, что это опасно, но, затаив дыхание, с горящими глазами наблюдали за результатом. Разве мы думали тогда, что осколок может попасть в глаз? Нет. Мы думали: «Ого! Как громко!»
Были, конечно, и относительно невинные развлечения, грозившие лишь шрамами. Например, можно было намотать на палку найденную на помойке старую, грязную тепличную плёнку и поджарить её на костре. Она плавилась, шипела, капала чёрными, вонючими каплями и горела синим, ядовитым пламенем. Гипнотическое, страшное зрелище. У меня до сих пор на левой руке есть, круглый шрам-отметина — на память о том, как одна такая капля упала мне на кожу.
Самое удивительное в этом всём было даже не то, что мы это делали. А то, что мы держались друг за друга. Никто не ябедничал. Быть «стукачом» — это был худший позор. А вот присоединиться к опасной затее — честь. И самое, пожалуй, невероятное — никто из нас не пострадал по-настоящему. Не было сломанных шей, не было выбитых глаз, не было трагедий. Были синяки, ссадины, ожоги, испуг. Но все мы выжили.
Говорят, у детей и пьяных ангел-хранитель особенный. Наверное, так и есть. Наш ангел-хранитель в те годы, должно быть, пахал без выходных и отпуска, отчаянно тушил наши карбидные «бомбы» на лету и мягко подкладывал солому в те места, в которые мы падали. А мы, ничего не подозревая, просто жили. На полную, безумную, головокружительную катушку. И ледоход на Тоболе был для нас не угрозой, а просто очередным, самым грандиозным аттракционом в этом бесконечном парке опасных развлечений под названием «детство в деревне».
Меня зовут Ольга Усачева - это 22 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь