«Союз нерушимый республик свободных
Сплотила навеки Великая Русь.
Да здравствует созданный волей народов
Единый, могучий Советский Союз!»
Солнечный зайчик нагло и бесцеремонно прокрался сквозь распахнутое окно, проскакал по стене с выцветшими обоями в розочку, пока не устроился на моей щеке. Он щекотал её тёплыми лапками, настойчиво вытаскивая меня из пухового плена.
Я открыла один глаз. С потолка на меня смотрел толстый комар. Звуки гимна бодро звучали из радио-приемника. «Что, опять вставать? В школу…»
И тут меня накрыло волной, стремительной и бурлящей, как во время ледохода: «КАНИКУЛЫ! Ура! Ка-ни-ку-лы!»
Не нужно вскакивать по будильнику, хватать портфель и бежать в школу. Сегодня 1 июня. Первый день самой длинной, самой сладкой, еще совершенно нетронутой поры — лета.
Из кухни доносилось уютное бряканье чугунков — баба Надя управлялась у печки. Пахло печеными оладушками и распаренным комбикормом. А сквозь открытое окно и кружевные занавески врывался ветерок, несущий с собой горьковатый аромат отцветающей сирени и пыльную теплынь проснувшейся улицы.
Я, не вылезая из-под одеяла, с наслаждением потянулась всем телом. Что-то щемяще-радостное, пело у меня внутри. Гимн звал! И это были не только слова про нашу страну, а про меня, про мой огромный мир лета и счастья!
Я с трудом выкарабкалась из перины, которая за ночь сбилась в теплую, непослушную гору. На стуле возле кровати аккуратно висело выстиранное и выглаженное платьице. Летнее, ситцевое с мелкими ромашками.
Умываться я выскочила на улицу. Рукомойник, прилаженный дедом к углу дома, сегодня был особенно блестящим. Вода была ледяной, обжигающе свежей. Я умылась, громкая звеня язычком рукомойника, и потом фыркнула и подняла голову, ловя на мокрой коже первые лучи настоящего летнего солнца.
На крыльце, щурясь на солнце, сидел дед Михаил. Из уголка его рта торчала тонкая, самокрутка, и табачный дымок струился в неподвижном воздухе.
— Проснулась, комиссарша? — прищурился он.
— Доброе утро, деда! — я тряхнула мокрой головой, брызги полетели во все стороны.
— Осторожнее, не залей, непоседа! Садись-ка лучше. Вишь, благодать-то какая. Лето по расписанию прибыло. Точно по графику.
Я присела рядом с дедом, на еще прохладные крашеные доски. Полкрыльца уже было теплым, вторая половина хранила ночную свежесть. Совсем скоро здесь будет не усидеть — доски накалятся, как сковородка. А сейчас — самое то.
Из-под крыльца плавно выплыла Муська, потянулась, выгнув спину мостиком, и принялась тереться о мою ногу.
— Вишь, в дом не просится, — заметил дед. — Видать, ночью мышей ловила, сытая. Умница. Зимой-то сразу на печку запрыгнуть норовит.
Я гладила кошку, а сама смотрела на улицу. Тишина была звонкой, наполненной жужжанием первых шмелей, далекими петушиными перекличками. Я была счастлива. Просто так. От того что солнце, от того что у Муськи довольная морда, от того что в бору, наверное, уже краснеет первая земляника.
На перила крыльца присела божья коровка. Я осторожно сняла её с деревяшки, и она поползла по моей ладошке. Я загадала – если божья коровка сейчас взлетит, значит случится что-то очень хорошее. Мысленно я прочитала заветные слова:
Божья коровка,
Полети на небко.
Там твои детки
Кушают конфетки.
Всем по одной,
а тебе ни одной.
И только я произнесла мысленно последнее слово, как божья коровка раскрыла жесткие створки, из-под них показались прозрачные тонкие крылышки. Букашка встряхнулась и взлетела.
Я проводила её взглядом, желая хорошего дня. Дедушка посмотрел на меня с улыбкой.
— Пойдем, что ли, завтракать, — он потушил о подметку свою цигарку. — А то баба Надя начнет ворчать, что все остыло.
На кухне за столом, заставленным тарелками, кружками с парным молоком и стопкой румяных оладушков со сметаной, царила своя атмосфера. Баба Надя продолжала хлопотать у печки, дед под нос бубнил, что пора полоть картошку. Я слушала этот мирный гул, и счастье внутри меня распирало еще сильнее. Я была центром этого маленького, идеального мира.
С улицы донеслось знакомое бряканье калитки. Я встрепенулась – это был сигнал, пришли мои подружки.
— Бабуля, спасибо, я побежала! — я сорвалась с табурета, отправляя в рот последний, недожеванный оладушек.
— Куда так, стрекоза?
— Меня девчонки ждут! Каникулы же!
Я уже была в сенях, натягивая сандалики. Баба Надя стояла над душой.
— Осторожно там! Знаю я вас, опять по свалкам шариться пойдёте!
— Не-а, мы просто погуляем! — крикнула я уже из-за калитки, захлопнув ее с таким звоном, что проснулась бы вся улица, если бы она еще спала.
За оградой на лавочке меня уже ждали. Три фигурки, три самых родных подруги, мои одноклассницы. А еще я с ними в детский сад ходила, так что почти сестры. Каждая из нас была со своим характером, но мы не представляли жизнь друг без друга.
Наташка - самая красивая среди нас. Каштановые кудри, ямочки на щеках, кукольные губки. Она выглядела, как принцесса, даже в старом ситцевом платьице. Рядом — Ритка, маленькая, беленькая, как пушок одуванчика. «У нас в роду немцы», — говорила она, и мы ей верили, потому что Ритка была самой умной. И Оксанка — высокая, крепкая, с взглядом, от которого мальчишки постарше предпочитали отводить глаза. С нами Оксана была тихой овечкой, но я-то знала — эта овечка может своими упрямыми рогами так дать обидчикам, что мало не покажется.
Это была моя банда!
— Ну что, — с ходу закричала я, подбегая к девчонкам. — Идем купаться?
На лицах подруг расцвели улыбки. Идея была соблазнительная, но сквозь азарт читалось сомнение.
Ритка сморщила носик:
— А может, не надо? Рано еще. Мама говорила, вода еще не прогрелась, простудимся. И пацаны сказали, что на Сельповском озере воронки есть, с ледяной водой. Попадешь — ноги сведёт, и утонешь.
Я фыркнула:
— Рита, ты как всегда всего боишься. Страшилки это всё. Они сами купаются, а нам про воронки страшные рассказывают, чтоб не лезли. Не хочешь — не купайся. Постоишь на шухере.
В глазах Наташки и Оксанки уже горел азарт. Вызов был принят.
— Пошли! — хором сказали они. И наша четверка, сбившись в кучку, двинулась по суерской улице по направлению к озеру, оставляя за собой облако пыли и счастливый смех.
Мы шли купаться первый раз за это лето! Ведь оно начиналось прямо сейчас.
***
Купальный сезон мы могли открыть уже в середине мая. Как только солнце начинало хоть немного припекать, выгоняя из земли первую робкую травку, мы бежали на «пески». Так называли большие, размытые дождями и временем котлованы на окраине Суерки, откуда для стройки люди годами добывали песок. Эти ямы были нашим весенним морем. Каждую весну в них, как в огромные чаши, скапливалась талая вода. На песках купаться было здорово: песчаное дно, золотистое и мягкое, не давало мути подняться, и вода стояла кристально чистая, прозрачная, будто хрустальные рюмочки в буфете бабушки. А под майским солнцем она прогревалась удивительно быстро, к вечеру становясь как парное молоко. Днем здесь плескалась малышня, а по вечерам собиралась молодежь — смех, плеск, отчаянные прыжки в воду с обрывистого берега.
Именно на песках я научилась плавать. Мне было тогда лет шесть. Я до дрожи хотела научиться. Все умеют, а я чего?! Мои подруги, уже уверенно державшиеся на воде, взялись меня учить. Они поддерживали меня под живот, и мне казалось, что я плыву, чувствую опору их ладоней, вижу, как берег медленно уплывает назад. Но стоило им, обманным путем, убрать руки — я сразу, как топорик, уходила под воду, захлебываясь и пуская пузыри. У меня ничего не получалось.
И тогда я придумала свой, тихий и упрямый способ. На самом мелководье, где вода доходила всего до колена, я ложилась на воду, вытягивалась, а руками, как маленький рак, перебирала по дну. Ноги при этом послушно держались на плаву. Я ползала так вдоль берега, изучая подводный мир — затоптанные камешки, блестящие ракушки. И в какой-то момент, набравшись смелости, я поднимала руки со дна и отчаянно плюхала ими по-собачьи. Получалось! Я продвигалась вперед! Как только чувствовала, что тону и вода начинает заливать нос, снова упиралась ладонями в твердое, надежное дно. Так, за несколько дней терпеливого бултыхания, я поняла главный принцип — воду надо отгребать от себя, отталкиваться от нее. И тогда она тебя держит. Это было великое открытие! А дальше уже само получилось – главное побольше воздуха в лёгкие набрать.
На песках нынче мы уже купались. Но пески были лягушатником для мелкоты. Настоящее купание может быть только на речке или озере. Вода в Тоболе в начале июня, даже если на улице стоит жара, была ледяной, пронизывающей до костей. И пока мы опасались идти на Тобол. Но разве это могло остановить нас? Лето пришло, и пора купаться – значит на озеро!
Мы стояли на берегу Сельповского озера, в нерешительности. Озеро было круглым, как блюдце, вода перед нами плескалась темно-зеленая, ленивая. Рядом с нашим привычным местом для купания был сколочен мостик-плотик — несколько толстых, почерневших от воды досок, прибитых к сваям. Взрослые приходили сюда набирать воду для скотины и полоскать белье. Для нас же это был и причал, и вышка, и спасательный плот.
— Ну что, трусихи, слабо бомбочкой? — фыркнула Наташка, самая бойкая из нас.
— Да мы не трусы! — обиженно прошептала я, но ступни мои не хотели отрываться от нагретой земли.
Мы переглянулись. Держа друг за друга за руки и скрипя зубами от перепада температуры, мы зашли в воду. Ледяная вода охватила лодыжки, поползла выше, к коленям, заставив тело сжаться в комок, по коже побежали мурашки. Мы не визжали - визгом мы бы выдали себя моментально, и тогда нас не только выгонят с озера, но и мамам расскажут, а это грозило домашним арестом на все лето. Мы лишь тихо постанывали, закусывая губы, и упрямо шли дальше, пока вода не достигла груди. Тогда мы дружно ухватились за скользкий край плотика. Дерево под пальцами было теплое от солнца сверху и ледяное снизу, у воды.
Я чувствовала, как тело немеет, но внутри разгорался восторг. Мы сделали это! Мы купаемся в озере в начале июня! Я расхрабрилась первой. Оттолкнувшись одной ногой от илистого дна, я отплыла от берега чуть дальше других. Здесь было глубже, вода доходила до подбородка. Я гордо оглянулась на подруг. Ритка, самая осторожная, так и осталась стоять на плотике, присев на корточки и наблюдая за нами с высоты.
И тут я внезапно почувствовала, как вокруг моей левой ноги, чуть выше щиколотки, обвилось что-то скользкое и противное. Это было похоже на холодную, живую руку. В мозгу вспыхнула паника. Вода вокруг ног кишела длинными, маслянисто-зелеными водорослями и тиной, которые колыхались в глубине, но в тот миг мне показалось, что это щупальца водяного монстра, про которого рассказывали в страшных сказках. Он схватил меня и теперь тащит на дно!
Я замерла на секунду, от ужаса потеряв дар речи. Потом инстинкт сработал. Я дико забилась, начала брыкаться, пытаясь высвободить ногу из холодных пут. Вода вокруг меня превратилась в пену. В этой панике я не заметила самого главного — я больше не держалась за плотик. Опоры не стало.
Я дергалась, пытаясь найти ногами дно, но его не было. Только холодная, бездонная зелень. Я сделала неловкий гребок, как тогда на мелководье, но здесь не было дна, от которого можно оттолкнуться. Вода накрыла меня с головой.
И тут случилось странное. Паника вдруг схлынула, уступив место тихому, почти научному интересу. Я открыла глаза под водой. Она была не такая прозрачная, как на песках, желтоватая. Сквозь ее толщу, как сквозь потрескавшееся старинное стекло, я видела солнце — расплывчатый желтый круг на небе. Видела темный силуэт Ритки на плотике. Она сидела неподвижно, даже не подозревая, что происходит у нее прямо под ногами.
Мне уже не было страшно, просто было интересно наблюдать. Я видела свои волосы — они расплывались вокруг моей головы темным медным облаком. Было тихо. Глухо. И очень спокойно. Я будто растворилась в этой желтой воде, стала ее частью.
Вдруг это странное спокойствие прервали. Меня дёрнули за волосы и потащили вверх, к свету. Я еще успела подумать сквозь водяную муть: «Как странно, дергают за волосы, а мне не больно». Но когда моя голова вынырнула на поверхность, я почувствовала обжигающую боль в макушке. На поверхности-то я оказалась тяжелее, не то, что в воде.
— Дыши! Олька, дыши! — услышала я надрывный, тонкий голосок.
Из воды меня вытянула Ритка. Ее бледное, перекошенное от усилия лицо склонилось надо мной. Она, вся в мокрой одежде, тянула меня вверх, крепко вцепившись одной рукой в сваю плотика, а другой — в мой волосяной «хвост». В ее тщедушном, худеньком тельце было столько отчаянной силы, что она буквально выдернула меня из объятий воды, как морковку из грядки.
К нам уже подплыли Наташка и Оксанка, испуганные, с глазами по пять копеек.
— Хватай ее!
— Подсаживай!
Они ухватили меня под мышки, подталкивая к плотику. Я, словно огромная, неповоротливая рыба, барахталась, хватая ртом воздух. Руки подруг были твердыми и надежными. Они втащили меня на серые, шершавые доски. Я обмякла, как тряпичная кукла, и просто лежала на животе, отчаянно ловя воздух и отплевываясь от воды. Только сейчас, ощутив под собой твердую, неподвижную поверхность, я поняла, что сейчас произошло. Я чуть не утонула! А эта спокойная желтая вода могла стать последним, что я увижу в жизни. От этой мысли внутри все похолодело.
Я подняла голову и посмотрела на подруг. Они стояли вокруг меня мокрые, с волосами, прилипшими к щекам, и смотрели на меня. А потом Наташка засмеялась. Сначала тихо, как будто подавилась. Потом громче. Оксанка присоединилась, закатив глаза к небу. И наконец, все трое разразились безудержным смехом.
Я смотрела на них вытаращенными, еще полными ужаса глазами.
— Че… чего ржёте? — огрызнулась я.
Наташка, захлебываясь от хохота, указала на меня пальцем.
— Ой, Олька… ты б себя видела! Вся в тине… зеленая… и рот открываешь, как рыба на берегу! Глаза, как блюдца! Русалка облезлая!
Оксанка, всхлипывая, добавила:
— А как ты ногами болтала… буль-буль-буль…
Я представила эту картину со стороны: — перепачканную тиной, с водорослями на плечах, с глупым выражением лица. И что-то разжалось внутри. От того, что миновала беда, от того, что девчонки смеялись не злорадно, а с облегчением.
И тогда я сама начала смеяться. Сначала тихо, потом все громче, пока не закатилась в настоящем хохоте. Я смеялась до слез, до боли в животе, катаясь по шершавым доскам плотика и хватая ртом воздух, уже не от страха, а от веселья.
Когда наш смех пошел на убыль, и мы просто сидели, всхлипывая и утирая мокрые лица, Ритка сказала своим тихим, назидательным тоном:
— Правильно моя мама говорит. Ты, Олька, своей смертью не помрешь. Вечно с тобой что-то случается.
Я посмотрела на нее, на ее серьезные глаза. Потом оглядела подруг — Наташку, которая щурилась на солнце, Оксанку, выжимавшую воду из косы. На воду, которая снова была спокойной и мирной, унося вдаль мои несостоявшиеся страхи. И на свое отражение в темной воде у плотика — растрепанное, в тине, но живое.
«Может, и права твоя мама», — подумала я, но вслух не сказала. Просто сгребла в охапку мокрую одежду и полезла с плотика на берег. Солнце припекало спину. Лето только начиналось. А купальный сезон, несмотря ни на что, был открыт.
Меня зовут Ольга Усачева - это 1 глава моего романа "Детство в деревне"