Я - деревенская

Котёнка я нашла на дороге, когда возвращалась с купалки. Маленький, серый, размером с мою ладонь. Он лежал в пыли у самого забора и жалобно пищал — тоненько-тоненько, как комар. Глаза у него были зажмурены, а вокруг них запеклась какая-то корочка. — Ой, — сказала я и опустилась на корточки. Котёнок не убежал. Он вообще не мог убежать. Он даже не знал, что есть мир вокруг. Я протянула руку, погладила его спинку — тёплую, мягкую, с редкой шёрсткой, сквозь которую прощупывались рёбра. Я огляделась. Вокруг ни души...

Дровяник у нас стоял за баней, старый, покосившийся, но папа говорил — крепкий, не сломается. На зиму нужно было напилить, наколоть и сложить столько дров, чтобы хватило до весны. Без дров — никак. Ни баню истопить, ни печь в доме затопить. — Так, девочки, — сказала мама с утра. — Работа есть. Кому охота в город на рынок, подходите. — В какой город? — спросила Светка, протирая глаза. — В Заводоуковск. Там рынок хороший, одежду к школе можно присмотреть. Нам от государства двести рублей выделили на каждого ребенка, попробуем вас одеть...

Баню папа задумал ещё зимой. Старая, та, что стояла на задворках, совсем развалилась — веник негде было парить, а о настоящем паре и речи не шло. Мама вздыхала, глядя на покосившиеся стены: «Вот бы новую. Чтобы полки ладные, печка каменная, пару чтобы было — на всю улицу». Папа кивал, чесал затылок и отмалчивался. Стройка — дело дорогое, а деньги в семье водились нечасто. Но весной, когда сошёл снег, отец вдруг заявил: «Всё, решил. Баню будем ставить. Лес я уже заготовил, в лесхозе нам деляну выделили, сосны хорошие, смолистые...

Дорога на свалку лежала через пастбище. Мы шли по узкой тропинке, приминая высокую траву, и солнце уже клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в розово-золотые тона. В начале июня это поле было жёлтым — одуванчики цвели так буйно, что голова кружилась от запаха. А сейчас они стали белыми, пушистыми, и при вечернем свете казалось, что над землёй стелется туман. Легкий, прозрачный, живой. — Красота какая, — выдохнула Лера, замедляя шаг. — Ага, — согласилась я, хотя мысли были заняты другим. Мы шли на свалку...

Первый день летнего пришкольного лагеря начался с того, что я проспала. Светка трясла меня за плечо уже одетая, с бантами, которые она накрутила на ночь и теперь гордо носила на голове. — Оль, вставай! Опоздаем! Витька сказал, опоздавших в столовую не пустят! Я открыла один глаз, потом второй. За окном веранды уже вовсю светило солнце, воробьи дрались за корку хлеба, оставленную с вечера. Лето, лагерь — как же я могла забыть? — Бегу, — сказала я и скатилась с раскладушки прямо в тапки. Через пятнадцать...

Проснулась я от того, что кто-то тряс меня за плечо. За окном было ещё темно, только на востоке брезжила бледная полоска, обещающая скорый рассвет. Мама стояла надо мной. — Мааам! Ты чего? — прошептала я, протирая глаза. — Там Коля пришел, — ответила она серьёзно — Говорит, что вы на рыбалку с ним договорились в пять. Уже без двадцати. Я вскочила, натянула шорты футболку, сунула ноги в резиновые сапоги. На веранде было прохладно, пахло утренней сыростью и мятой — Светка вчера нарвала букет и оставила в кружке с водой...

Вечером за ужином мама была необычно молчаливой. Она раскладывала по тарелкам картошку с мясом, но делала это как-то механически, будто мысли её были где-то далеко. Папа тоже не разговаривал — сидел, уткнувшись в тарелку, и иногда поглядывал на маму. Мы со Светкой переглянулись. Что-то назревало. — Надь, — папа отодвинул тарелку и посмотрел на маму. — Ты скажешь или мне самому? Мама вздохнула. Поставила кастрюлю на стол, вытерла руки о полотенце и села напротив нас. — Девчонки, — начала она, и голос её был каким-то чужим, будто она не с нами говорила, а с кем-то невидимым...

Дождь начался с утра. Не весенний, обещающий солнце после первой капели, а настоящий, летний — тёплый, густой, какой-то уютный. Он барабанил по жестяной крыше веранды, стекал по стёклам мутными ручейками, и сквозь них двор расплывался, превращаясь в акварельный рисунок. Куры попрятались под навес, пёс Шарик спал на крыльце, свернувшись калачиком. Делать на улице было решительно нечего. — Скуууучно, — протянула Светка, свесившись с раскладушки вниз головой. — Оль, ну придумай что-нибудь. — А я тут...

Баба Надя достала из шкафа старую швейную машинку. Я сидела на табуретке и крутила в руках кусок ситца — белого, в мелкий голубой цветочек, похожий на те, что росли на лугу за огородом. Ткань была мягкой, прохладной, пахла деревом и чуть-чуть нафталином — бабушка берегла её для особого случая. — Что ж, Олюшка, — баба Надя надела очки, поправила их на носу, — значица, сарафан новый хочешь? Она посмотрела на меня с новым интересом. Я сегодня пришла к ней с этой идеей, и баба Надя с энтузиазмом взялась за моё обучение...

Пустырь за клубом был местом, где вечно пахло полынью и коровьими лепёшками, а трава росла такая высокая, что в ней можно было спрятать годовалого ребёнка. Мы шли на речку, но Светка, вечно глазеющая по сторонам, вдруг замерла и дёрнула меня за рукав. — Оль, смотри! — прошептала она, вытягивая шею. Я проследила за её взглядом. Посреди пустыря, на примятой площадке, какой-то мужик вытворял с мячом такое, от чего у меня самой рот приоткрылся. Он не просто пинал его — он жонглировал. Мяч летал между...

Машину мы услышали ещё издалека — не наш колхозный УАЗик, и не грузовик с фермы. Мотор урчал ровно, мягко, без надрыва, как сытый кот. Я высунулась из окна веранды и увидела, как со стороны Упорово по пыльной дороге катит иномарка. Тёмно-синяя, блестящая, с тонированными стёклами. Таких в Суерке отродясь не видали. — Светка! Беги сюда! — крикнула я. Светка примчалась. Увидела машину, замерла с открытым ртом. — Это кто? — прошептала она. — Не знаю. Но, кажется, к нам. Иномарка остановилась у калитки...

Традиция заготавливать берёзовые веники в нашей семье передавалась, наверное, от прадедов. Начало лета — самое время, пока лист ещё молодой, не огрубевший, душистый. Мама сказала: нынче нужно заготовить больше, не только для нас, но и на продажу. В райцентре, говорит, банщики за один веник по три рубля просят. Мы с девчонками переглянулись. Три рубля! Это ж целое состояние. И за работу, в общем-то, нехитрую. — Значит, так, — скомандовала я, когда мы собрались на опушке. — Нам надо штук по тридцать хотя бы...