Ей снились теплые мамины руки. Почему-то лицо не снилось, да и не помнила она лицо, как-то размылось. Она просыпалась, вскакивала со своего сундука, на котором спала, как неваляшка.
Вспоминала, что мамы рядом нет.
Сундук стоял в ногах постели отца и мачехи, ближе к выходу. Она косилась на шкаф у печки – все время хотелось есть. Но шуметь было нельзя. Поэтому она тихонько брала одежду, выскальзывала в дверь, одевалась в общем коридоре у лестницы, спускалась со второго этажа, стараясь не скрипеть половицами деревянной лестницы.
Большой валун лежал у стены их двухэтажного каменного дома. Ниночка часто сидела на нем – смотрела в обе стороны булыжной мостовой.
Она ждала маму.
Она щурилась, глядя в ту сторону и в эту, представляла, что вот сейчас из-за маленького старинного дома, в котором располагался сейчас уголок пионеров, появится ... мама.
Какая она будет? Ну, трудно сказать. Три года не видела она маму. Что такое три года – представлялось плохо. Да и крайний срок ожидания – десять лет, принять было страшно.
Она не считала, возраст не тот. В детстве другое летоисчисление.
Она просто представляла, что вот именно сейчас, в этот момент мама появится. Никого не просила ей объяснить, не надоедала вопросами: просто выходила по утрам, садилась на камень и ждала.
Маму она представляла в розовом платье.
И ничего, что уезжала она в серой фуфайке и таком же платке – это запомнилось. И ничего, что все сейчас ходили в черном, сером, коричневом, буром..., и ничего, что ранняя весна, холод. Все равно – вернётся мама непременно в розовом платье.
Вставала Нина рано, раньше отца и мачехи, раньше всех в их старом доме, спускалась со второго этажа и садилась ждать на этот булыжник. Когда он был сильно холодный, залезала на него ногами.
Тетя Таня, соседка, выходила на работу первая, она работала в роддоме, а Нина уже сидела на улице.
– Не спится тебе, опять сидишь? Не приедет твоя мамка, шла б ты домой. Холодно.
Проходили соседи из других домов, а Нина - на своем посту. Через дорогу жила Галина Ивановна, учительница школы для мальчиков, она тоже выходила раньше фабричного гудка:
– Здравствуй, Ниночка!
– Здравствуйте! – Нина поднималась с камня, Галину Ивановну она стеснялась.
Так и сидела она до той поры, пока по улице не начинали гнать скотину: коров, овец и коз. Она боялась их очень – убегала в дом.
А уж потом гудел фабричный гудок – ровно в шесть утра каждый день возвещал он о начале работы первой смены и будил город и прилегающие к нему деревушки.
Громкий гудок, возвещающий, что пора вставать и строить новое светлое коммунистическое будущее.
***
История эта произошла в далёкое послевоенное время в маленьком провинциальном городке Нерехта области Костромской.
Сюда не пришла война, но пришло время трудное. А вместе с ним пришли и особые строгости – репрессии. Но тогда слова этого ещё никто не знал. Все просто боялись и понимали – время сложное. А кто не понимал, старался громко об этом не говорить.
Попала под суд, вместе ещё с пятьюдесятью нерехтчанами, и Ольга – мать Нины. В клубе "Красный Октябрь" собрали народ. Судили массово – списком. И увозили также.
Именно по этой булыжной улице Володарского, где стоял их дом, и гнали тогда народ на вокзал.
Десять килограмм найденных в печке у Ольги семечек равнялись десяти годам лишения свободы. Да и у всех примерно так – списком же. Тогда Нине, ее дочке, было семь.
Вот и сидела Нина на камне у мощеной дороги у дома номер 36. Она забыла в какую сторону провожали тогда маму, и поэтому ждала ее почему-то совсем не со стороны вокзала, а с другой стороны ждала – со стороны старинного небольшого одноэтажного строения, в котором тогда располагался пионерский уголок. Ждала маму с горы, которая спускалась к реке.
Она помнила немного, как шла с мамой за руку, как пожимала мама ее ладошку, как плакала она. Рядом с заключёнными шли вооруженные солдаты с лающими собаками на цепях, злыми и устрашающими. Звук топота массовой толпы, лай собак и окрики охранников Нина помнила до сих пор.
Прошло три года. Мамины руки снились, а вот лицо – нет. Она помнила, как махала чья-то рука в вагонную щель – она верила, что это и была мама.
А сейчас, ещё по темноте, выходила она на улицу, щурилась, глядя на дорогу, и представляла, что вот сейчас из-за здания на горе появится мама. И непременно она будет красивая – в розовом платье.
И ничего, что грузились в вагоны серые люди в фуфайках, все равно – вернётся мама непременно в розовом платье.
***
Тогда, вскоре после ареста и отъезда мамы, к ним явились две женщины в строгих серых юбках. Нина знала, что они придут – папа сказал. Научил ее, как отвечать на вопросы правильно. И Нина отвечала, как велели.
Если б отвечала неправильно, забрали бы ее в детдом. Тогда всех осиротевших детей туда увозили. Иногда даже меняли им фамилии, чтоб не позорно было расти ребенком "врага народа". Но, конечно, Нина об этом не знала. Она просто не хотела в детдом.
А ещё через несколько дней к ним пришла Катерина. Красивая, смелая, боевая. Она работала на текстильной фабрике вместе с отцом.
– Вот, Нин, принимай мамку новую. Она тут жить будет. Так то..., – почесал затылок отец.
Отец у Нины был весёлый, выпивающий, но очень добрый. Нину он любил. Замену матери нашел быстро. Чего десять лет одному куковать?
Катерина глянула черными глазами на Нину и принялась за хозяйство. Чугунки, горшки скребла на реке песком, показывая, какая она хозяйственная.
Первый раз получила Нина по рукам, когда потянулась за вареной картошкой:
– Не лезь! – хлестала полотенцем Катерина, – Ни к чему не приучена!
Второй, когда вцепилась в плакат на стене, не давая его сорвать. Мама когда-то повесила над ее кроватью небольшой плакат со словами песни "Широка страна моя родная". Нина, как только научилась читать, читала его по слогам.
Эту песню и мама любила. Часто напевала, как будто антитезой последующей своей судьбе:
– Шиpока стpана моя pодная, много в ней лесов полей и pек. Я дpугой такой стpаны не знаю, где так вольно дышит человек...
– Это же песня про нашу страну! – крикнула Нина, когда тетка Катя потянулась к плакату, когда начала хлестать ее по рукам.
И рука Катерины застыла – плакат остался.
Но то ли судьба Катерину обидела, то ли так ревновала своего Александра она к жене – перенесла ненависть и на девочку. То ли просто Бог не одарил ее чутким сердцем – Нину она не любила.
И началась для Нины жизнь сложная. Она выстаивала очереди, которых в ту пору было много - Катерина отправляла, ходила по воду на колодец, мыла лестницу и пол в маленькой их комнатушке, полоскали вместе с мачехой белье на реке. Даже спину в фабричной бане терла она ей со злостью, причиняя боль.
Было ещё спасительное к место у Нины – чердак. Если Катерина и отец ругались, забиралась она туда. А ругались они часто. Когда он видел, что Нина голодная, когда чугунки пустые, кричал. А она – когда являлся он пьяным. Слышал весь дом.
– Нин, Нина! Иди пока к нам, – звали Нину с чердака соседи Дешунины, когда ругань утихала.
Дом их, двухэтажный беленый, когда-то был домом барским – называли его домом Диевых-Дешуниных. Сейчас от Дешуниных осталиись хозяйка – немолодая уже Марья Михайловна и дочь ее Ксения. Дом ещё задолго до войны заселили жильцами, оставив Дешуниным довольно значительную часть на втором этаже.
Марья Михайловна Ниночку жалела. Осталась девчонка, считай, сиротой. Катерину в доме сразу не взлюбили, видели ее грубость. Нет-нет, да и подкармливала Марья Михайловна маленькую соседку.
А пока она ела, вела разговоры:
– Нин, чего тебе не спится по утрам? Спала б до школы. Или хоть до гудка. Ведь по темке – уж ты на улице. Маму ждёшь?
Нина кивала, работая ложкой. Есть она хотела всегда.
– Так ведь долго ждать придётся, – говорила Мать Михайловна.
– Я и буду...
– А чего на гору смотришь? Думаешь оттуда придет? – Марь Михайловна была наблюдательной. Из ее окна Нину по утрам было видно.
– Да. В розовом платье она.
– Что? В каком платье?
– В розовом может, – пожимала плечами Нина.
– В розовом? У нее было что ли такое платье?
– Нет.
– А почему тогда?
– Я не знаю...
Марья Михайловна вздыхала тяжело. Эх, глупенькая!
Хоть бы вернулась живая да здоровая, уж не до платьев нынче. Тканей в продаже и тех не стало. Не до них – пропитаться бы.
***
Школа стала местом отдыха для Нины. Утром собирала она листочки, карандаш и перо в тряпичную сумку. Эту сумку сшила ей мама, когда пошла она в первый класс, в школу для девочек. Тогда мама ещё была дома.
Букварь и чернильницу им выдавали в школе. Нина натягивала чулочки, шаровары, плела, как умела, тонкие косички, натягивала форму, фартук, мамой сшитую шапку, пальто, ботинки. Школа была недалеко, практически по этой же улице, и чуть за поворот – вторая школа.
Нина любила учиться. Не была слишком способной, но в школе ей нравилось. И учительница – Надежда Петровна тоже нравилась.
– Так, сегодня все напишут самую большую свою мечту. Наверное, все вы хотите стать пионерами? Или может кто-то хочет стать, когда вырастет, летчиком или героем-военным, в кто-то – строить города. А девочки наверняка желают стать учителями или врачами, передовиками производства. Нас всех ждёт светлое будущее!
Они писали о своей мечте. Всего-то по три-четыре предложения. А потом учительница оставила Нину после уроков.
– Нин, ты почему не о том написала? Я же про большую мечту спрашивала. Вот смотри, что Вера Нефедова написала – хочет, чтоб победил коммунизм во всем мире. А Паша, смотри, хочет стать пограничником, чтобы охранять Родину. А ты...
Нине было стыдно. Она опустила голову, молчала.
– Ну, ладно, маму мечтаешь увидеть, хотя и это не совсем верно. Мама твоя ведь нарушила закон, а значит должна отбыть срок. Но вот это ... "в розовом платье" уж совсем мещанское что-то. Почему именно в розовом?
А Нина не могла объяснить. Вот просто хотелось, чтоб мама непременно была в розовом платье. Она пожала плечами.
– Ну, вот видишь, даже объяснить не можешь. Скажи, ты вот кем хочешь быть?
– Я ... я не знаю ...
– Ну, а поваром не хочешь? Ты же рукодельная девочка. А?
– Хочу, – прошептала Нина.
– Напиши дома, ладно? Напиши.... А эту тайну про розовое платье мы с тобой сохраним. Ладно?
Нина кивнула. Ладно. Она все сделала, как сказала Надежда Петровна, а утром опять вышла на брусчатку и ждала маму – в розовом платье.
Рядом с их домом, на холме, стояла церковь святой Варвары. Красивая церковь, превращенная в фабричное общежитие. Жили здесь как раз деревенские, пришедшие из колхозов работать на текстильную фабрику. В колхозах совсем не платили деньгами – давали трудодни, на которые выдавали то, что в колхозе было. А поди поменяй на продукты...
Вот и повалил народ в Нерехту. Расселяли их, где могли.
Уже и этот "церковный народ" Нину знал.
– Ждешь?
– Жду...
– Глупая. Замёрзнешь ведь!
А Нина по жизни была "жаворонком". Просыпалась ещё по темноте, ей не лежалось, и она частенько выходила на улицу – на свой камень, ждать маму...
– Нин, кончала бы ты тут сидеть. Долго ли ... Так и вырастешь на этом камне. Это ж надо! Сидит и сидит!
И не потому оговаривали ее соседи, что мешает она. Оговаривали – потому что жалели. Знали – матери десятку дали. Да и вернётся ли вообще? Худенькая маленькая Ольга мало походила на бабу выносливую, способную перенести трудности тяжёлых работ этапа. Вряд ли вернётся. А девчонку жаль.
Она, такая маленькая и тоненькая, трусоватая и тихая, ведь никому и не говорила, что ждёт тут маму. Но все и так это знали.
Сидела она тут, как напоминание о всех осиротевших, о людском горе, как будто противостояла всеобщему страху перед всяким упоминанием о несправедливости.
***
А однажды, когда утром сидела она на своем камне, а мимо, как всегда утром на базар, мимо нее скрипели телеги, вдруг одна остановилась.
С телеги спрыгнула молодая женщина, достала четверть – большую бутыль молока с узким горлом, кружку – налила молока, махнула Нине.
Нина стеснялась, мотала головой, но молоко манило. Она подошла, выпила кружку, утерла усы. Мужичок косился на них, торопил.
– Как звать-то тебя?
– Нина.
– А чего сидишь тут так рано? Уж не первый раз тебя видим.
– Я маму жду.
– С работы?
– Нет, – опустила голову.
Никому она не говорила, где ее мама. Сказали ей когда-то – не болтать, вот и не болтала.
– По этапу ушла? – и надо же, этой молодой милой женщине врать не хотелось.
Нина кивнула.
– Скоро вернётся твоя мама, Нин.
Нина взметнула ресницы. Надо же – первый раз ей такое сказали. Все твердили – не жди, не дождешься, а тут...
– Вернется-вернется! Ты жди..., – махнула ей рукой женщина и ловко забралась на телегу, – Меня тетя Сима зовут, – крикнула.
С тех пор тетя Сима, проезжая мимо, всегда угощала ее молоком. И всегда говорила – жди. И Нина верила ей. Ей так приятно было верить.
Базар их раскинулся у реки. В бутылях и кринках стояло там молоко с пенкой, сметана, продавались овощи, сладости и даже мясо, но купить это мог далеко не каждый. В городе введена была карточная система – на хлеб, на крупы и муку, на керосин. Свет отключали часто – в ход шла керосинка. Очередь – стала местом общения и встреч.
А однажды, как раз в очереди за хлебом, Марья Михайловна услышала про новый закон – отпускали с мест заключения тех, у кого остались дети до 14 лет.
Женщина она была грамотная, не побоялась, пошла в городской исполком и написала заявление – по поводу Ольги. Жалела она Ниночку.
***
И Ольга вернулась. Вернулась в мае, когда только-только начали появляться липкие листочки.
Поезд приближался к станции Нерехта вечером, и на душе росли и радость, и тревога одновременно. Как-то неожиданно вдруг замелькали огни городских построек – вот и станция, старинное низкое здание.
О том, что муженёк ее привел в комнату их другую, она уже слышала, поэтому с вокзала отправилась к его брату. Жил он в частном доме у озера любви.
С золовкой отношения были хорошие. Шла по вечернему городу, ноги сами так и поворачивали – к дому на Володарского, забрать дочь. Но решила, что уж поздно, сделает это утром. Да и устала она – отдохнуть бы.
– Ольга! Ольга! – золовка Галина плакала от радости, – Надо же, надо же! Вернулась!
Она достала чугунок с кашей, соленья.
– Нина там как? – устало спрашивала Ольга.
– Так как ... каждое утро... Ждёт тебя. Все уж знают. Ой! Ой! – закрыла рукой рот, – Так ведь Марь Михайловна тебе отрез нашла. В Кострому ездила за отрезом-то специально.
– Какой отрез?
– Кабы знать! Кабы знать! – хлопала себя по бокам Галя, – Оль, Нина-то тебя ведь в розовом платье ждёт. Марь Михайловна купила. Только розового не нашла. Белое в красный цветок взяла. Краси-ивое! А издали – чисто розовый.
Ольга устало вздохнула, посмотрела на себя. Худая, усталая, в серой кофте... Тут бы в баню сходить, не до платьев.
– Заберу и так ребенка, без платья. У вас пока поживем, ладно?
– Да живите, конечно. А как же платье?
– Ну, какое, Галь, платье? Не до платьев мне. Вон больная вся ...
Перекусили, поговорили немного о жизни в городе. Василия будить не стали – спал со смены.
Ольга легла, подложив подушку повыше – соскучилась по высоким подушкам. Полежала, подумала... Ждёт... Никто ее не ждет тут особо, кроме Ниночки.
Она поднялась, вернулась на кухню – Галя тут ещё убиралась.
– Галь, как бы отрез этот...
– Я схожу. Так ведь шить...
– Да я на скорую руку. Чай, не испорчу. Принесешь?
И побежала Галина по ночи к Марье Михайловне за отрезом. Ольгу свалил сон, но как только Галя вернулась, она поднялась.
Ткань и правда была хороша, и с запасом. Платье можно шить "в татьянку". У Гали – ножная машинка "Зингер".
– Пошумлю, Вася не заругается?
– Да его не разбудишь пушкой. Шей.
Да вот беда – только раскроила – потушили свет.
– Не судьба, видать, – вздохнула Галина.
– Керосинка где у вас? И не в таких условиях приходилось работать. Сошью к утру ... Ох, давно я платьев не носила.
И подумала Ольга, что не зря ее дочка в платье представляет. Хватит уж – в ватниках ходить. Пора другую жизнь начинать.
***
А в то утро Нина прозевала приближение стада. Увидела, уж когда коровы были рядом, побежала, упала, рассадила ногу.
Фабричный гудок текстильной ещё не прогудел. Она плохо помнила, к какому времени нынче на работу отцу и мачехе – работали они в три смены, поэтому полезла по лестнице на чердак.
Там уселась на пол и, плача, начала слюнявить сбитое колено. Опять мачеха будет ругаться – чулки порвала.
А тем временем Ольга на горе сняла ватник. Утро было прохладным, платок Ольга снимать не стала. Так в лёгком платье, в сапогах Галины, в шерстяном платке повязанном назад и с ватником в руках и вышла она из-за угла.
Вот только никого у дома она не увидела. Прошла чуток и вернулась за угол. Идти? Или обождать? Чтоб издали увидела.
Марья Михайловна тоже не спала. И дочка ее Ксения. Они ждали. Ждали этой встречи. Из их квартиры – с окнами в две стороны: на дорогу и на церковь – все как на ладони. Вот только отвлеклись немного.
И вдруг Ксения услышала, что из церковного окна им кто-то кричит. Про Нину... Наверняка, из окон церкви лучше просматривалась гора и розовое платье они увидели.
– Мам, а где Нина-то?
– Ох! Нету. Ведь не успела Ольга. Поди-ка, глянь.
Ксения открыла дверь их комнаты, заглянула, но Нины на сундуке не увидела. Она вышла во двор, обошла дом. Догадалась, побежала назад.
Когда Катерина и отец ругались, Нина часто отсиживалась на чердаке. Там у нее даже вещи какие-то лежали – игрушки, безделушки.
– Нин! Нина! Ты там?
В проеме показалось заплаканное лицо девочки.
– Ты чего там? – спросила Ксения.
– Чулок. Упала я... , – шмыгала носом Нина.
– Чулок? Покажи... Я сейчас вынесу другой, а ты на камень поди, посиди ещё. Ладно?
Ксения метнулась к себе, схватила чулок...
– Мам, она из-за чулка там ...
Ксения быстро натянула Нине свой чулок, потащила ее на улицу.
– Посиди ещё, рано ведь...
Нина мало что поняла. И почему не спит Ксения, не поняла тоже. Она ещё посопела носом, болело колено, сквозь новый чулок сочилась кровь. Но теперь хотя бы Катерина не будет кричать из-за порванного чулка. А потом заштопает она его сама старательно.
Она втянула носом воздух, посмотрела направо, на телеги, движущиеся к базару, а потом повернула голову налево... С той стороны по земляному тротуару шла девушка в розовом платье. Нине показалось, что она чуть старше ее.
Но вот девушка перешла дорогу, и Нина точно увидела, что это никакая не девушка, а взрослая женщина. Платок ее съехал назад, темные волосы чуть выехали из пучка...
И розовое платье... И ... Мама!
Нина подскочила, сделала три неспешных шага навстречу, остановилась, а потом побежала, забыв про больное колено. Метрах в двух друг от друга, прямо напротив недействующей церкви святой Варвары, они обе остановились.
Нина стеснялась. Ей казалось, что она забыла маму, а теперь вспомнила, но ...но отвыкла она от ласки, броситься в объятия не решалась.
– Нин, ты узнаешь меня?
– Да..., – опустила глаза дочка.
И тогда Ольга шагнула к ней сама, прижала к своему плечу крепко, почувствовала всем материнским нутром родное детское тельце дочери. Она старалась сдержать подкативший к горлу ком. И она бы смогла – она научилась не реветь, она уже была сильной. Смогла бы...
Но мимо проезжала телега, и вдруг Ольга услышала рыдания – молодая женщина смотрела на них и плакала открыто, даже не прикрывая лицо. А возчик торопил кобылу, увозя беременную жену от этой картины подальше.
Ольга подняла глаза – в окне их дома утирала платком слезы Марья Михайловна, и в окнах церкви торчали лица. А на той стороне улицы из дома вышла Галина Ивановна – учительница. Стояла оцепенело, прикрыв рот ладонью.
И тогда и Ольга не сдержалась – ещё крепче обняла дочь и заплакала горько, выплескивая все то, что копила в себе все эти три долгих года...не стесняясь своих слез. В войну потеряла она двух младших сыновей – умерли от болезней и голода. Все, что осталось у нее – это дочка.
Только сейчас и поняла она окончательно, что вернулась, что дома. Что ради дочки всё, что ради нее и стоит жить!
Они поднялись в комнату. Заспанный Александр растерялся – не ждал. Переписки у них с женой эти три года не было. Жива – не жива?
А она – вот, да ещё и в ярком платье, как девушка. Он отмалчивался. Вышел из темной комнаты на площадку, закурил.
Нина собирала свои вещи в школьную сумку и мешок.
Катерина сидела на постели, убирала волосы, делая вид, что и не замечает происходящего.
А Ольге было все равно. Она приземлилась на стул, оглядела комнату. Здесь кое-что изменилось, но все же комната эта была родной. Так жаль было уходить отсюда!
Взгляд ее упал на плакат, который сама же она и повесила когда-то.
Над страной широкий ветер веет
С каждым днем все радостнее жить.
И никто на свете не умеет
Лучше нас смеяться и любить.
И не скорчился рот в усмешке – нет. Она верила, что так и будет. Будет с каждым днём радостнее. Ведь она вернулась, и дочка – с ней. И платье на ней розовое, а значит и вся жизнь дальше будет светлой.
И ни разу за всю последующую жизнь свою не скажет она ни одного плохого слова об этих трёх годах, не подумает, что наказали ее зря, не вспомнит лишения.
Она вздохнула ещё заплаканной грудью, подошла к сундуку и аккуратно сняла плакат.
"Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек" – неразгаданная загадка этого поколения.
– Вы куда теперь, Оль? – спросила в коридоре Марь Михайловна.
– У Гали с Васей побудем, а там увидим.
Нина улыбалась во весь рот, держала крепко теплую мамину руку.
– А помните, помните – я говорила, что мама приедет в розовом платье? Помните?
– Конечно, помню, Ниночка, – все ещё утирала слезы Марья Михайловна.
– Ну так вот! – показывала она на мамин наряд.
Марь Михайловна и Ольга переглянулись. Пожилая женщина всхлипнула, а Ольга прижала Нину к себе.
– Спасибо Вам за все, Марь Михайловна. Век не забуду!
***
Послесловие
Через несколько дней Александр придет к брату – за женой и дочкой придет. С Катериной они расстанутся, а Ольга простит.
С Ниной вернутся они в дом 36 по улице Володарского, который и ныне стоит там, в маленьком городке Нерехта, рядом с действующей уже церковью святой Варвары.
Вот только валуна того уже нет. Да и героев сего повествования – тоже.
Только Нина живёт. Ей 88 сейчас. И она – мама автора этой истории.
Моя мама ...
***
Пишу для вас ...
Ваш Рассеянный хореограф🥀
Дорогие друзья, я благодарю всех, кто помогает мне донатами!
Спасибо вам, дорогие мои читатели! 🙏
