Есть фразы, которые произносятся вполголоса, почти шепотом, но эхо от них гуляет по просторам нашей огромной страны десятилетиями. Одна из них принадлежит женщине, которая никогда не пользовалась интернетом, не смотрела телевизор и вряд ли представляет себе, как выглядит переполненный вагон метро в час пик. «Как страшно вы живете в городах». Агафья Лыкова не осуждает нас, когда говорит это. Она не читает мораль и не ставит себя выше других. Она просто констатирует факт, глядя на мир из своего далека, из-за десятков километров непроходимой тайги, из-за ревущих горных рек и вековых кедров. И в этой фразе, если вдуматься, скрывается целая пропасть между нашими мирами.
Что она имеет в виду? Ведь для нас, людей XXI века, страшное — это новости по телевизору, сообщения о терактах, экономические кризисы, пробки на дорогах или потеря смартфона. Страшное — это остаться без связи, без денег, без работы. А для Агафьи страшное — это другое. И, может быть, её взгляд со стороны видит то, что мы давно перестали замечать за пеленой повседневной суеты.
Попробуйте представить себе город её глазами. Человек, который привык, что стены его дома — это склоны гор, а крыша — бескрайнее небо, усеянное звездами, попадает в каменные джунгли. Это не просто смена декораций. Это шок для всех органов чувств. В тайге Агафья просыпается от тишины. Точнее, от звуков, которые мы называем тишиной. Там слышно, как дышит река, как шуршит падающий с ветки снег, как где-то далеко стучит дятел. В этой тишине можно услышать самого себя, свои мысли, свой разговор с Богом, которому она посвящает большую часть жизни.
А в городе, как она слышала от редких гостей или от своего духовного отца, тишины нет вообще. Её убивает гул машин, визг тормозов, бесконечный гул голосов, музыка из каждого утюга, звонки телефонов. Этот постоянный шумовой фон лишает человека самого ценного — возможности сосредоточиться, уйти вглубь себя. Он рассеивает внимание, превращает жизнь в бесконечную беготню. И это только первый слой «страха», который подметила Агафья. Шум, который не дает остановиться.
Но главный страх, о котором она говорит, наверняка кроется в отношениях между людьми. Живя на заимке, Агафья выстроила свою систему ценностей за долгие десятилетия. Она знает цену слову, потому что слов в её обиходе немного и каждое из них имеет вес. Когда к ней приезжают люди — инспекторы заповедника, редкие журналисты, волонтеры, — ей важно понять, с кем она имеет дело. Известно, что Агафья может просто уйти в лес и не выходить к гостям, если чувствует в них фальшь или недобрые намерения. Она не станет терпеть рядом с собой того, кто ей неприятен, потому что её мир — это её личное пространство, и вход туда возможен только с открытым сердцем.
В городе, наверное, это представить сложно. Мы каждый день взаимодействуем с десятками людей: кондукторы, продавцы, коллеги, начальники, просто прохожие. Мы привыкли к маскам, к социальным ролям. Мы улыбаемся, когда нам грустно, молчим, когда хочется кричать, и терпим рядом с собой тех, кто нам глубоко чужд, ради работы или выгоды. Агафья этого не понимает и, наверное, боится за нас. Разве можно жить в постоянном полуобмане? Разве можно каждый день смотреть на лица, за которыми не видно души? Для неё, привыкшей к предельной честности и прямоте (она может запросто указать гостю на дверь, если он ведёт себя неподобающе), эта наша городская вежливость кажется чем-то чудовищным.
Ещё один нюанс — это пища. Казалось бы, что проще? Мы ходим в магазины, на рынки, где горы еды лежат на полках. Но для Агафьи многие продукты под запретом. Она отказывается есть то, на упаковке чего есть штрих-код. Она называет это «не можно», и за этим стоит не просто старообрядческий фанатизм, а глубокое убеждение, что пища должна быть живой, от земли, выращенной своими руками . Она знает историю каждой картофелины на своём огороде, она молилась, когда сажала семена, она убирала урожай с молитвой.
А что видим мы? Мы едим продукты, напичканные химией, с усилителями вкуса, с консервантами, которые позволяют еде не портиться месяцами. Мы платим деньги за кусок мяса, выращенного неизвестно где, на гормонах и антибиотиках. И это тоже одна из граней нашего «страшного» мира — отрыв от земли, от природы, от понимания того, что рот принимает. Агафья печёт хлеб по материнскому рецепту, из муки, которую ей привозят, но рецепт этот прост и гениален. Гости, пробовавшие этот хлеб, говорят, что вкуснее ничего не ели . Это вкус вечности, вкус традиции, которую не купишь в супермаркете.
Многие думают, что одиночество — это страшно. Мы боимся остаться одни в четырех стенах, без интернета, без друзей. Но Агафья не одинока в том смысле, как понимаем это мы. У неё есть полное хозяйство: козы, куры, кошки, огромный огород . Каждый день заполнен трудом, который имеет смысл. Она не суетится, она живёт. Встаёт с рассветом, молится, топит печь, ухаживает за скотиной, готовит еду. Её день структурирован не расписанием встреч, а природным циклом и церковным календарём. Она знает, что сегодня можно есть, а завтра — строгий пост, когда только вода и хлеб. И это не диета, а духовная практика.
Задумайтесь: а мы знаем, зачем мы просыпаемся утром? Кроме списка дел в ежедневнике, есть ли у нас большая цель? Агафья знает. Она молится «за всех вас, за весь мир» . И в этом колоссальное различие. Городской человек часто замкнут на себе, на своих проблемах, на ипотеке, кредитах, карьере. Мир Агафьи расширен до космических масштабов. Она чувствует ответственность за всех нас перед Богом. Она просит мира и здоровья для незнакомых ей людей, для грешников и праведников. И когда она говорит, что нам в городах жить страшно, она, возможно, имеет в виду именно этот эгоизм. Замкнутость в своих клетушках, в своих скорлупах, где нет места для настоящей, жертвенной любви к ближнему. Где соседи по лестничной клетке годами не здороваются друг с другом.
Бывали в её жизни моменты, когда она соприкасалась с цивилизацией напрямую. Рассказывают, что однажды она всё же покидала тайгу, пыталась жить у родственников или в монастыре. Но вернулась. Вернулась потому, что там, в миру, «дышать нечем» . И это не про запах бензина, хотя про него тоже. Это про атмосферу. Про тяжесть, которая давит на душу, когда видишь, как люди гоняются за богатством, ссорятся из-за наследства, завидуют, осуждают. В тайге таких проблем нет. Там есть медведь, который может разорить огород, есть голод, есть холод. Но это честные враги, с ними можно бороться и их можно понять.
Она даже с медведями «договаривается» по-своему. Известны случаи, когда косолапый подходил к её избе, а она выходила к нему с молитвой и тот уходил. Чистое сердце и зверя останавливают. А попробуйте остановить молитвой толпу агрессивных подростков или пьяного соседа? Вряд ли сработает. Вот оно — ещё одно подтверждение её правоты. В природе всё гармоничнее, чем в каменных джунглях.
Сейчас Агафье уже за восемьдесят. К ней приезжают помощники, студенты из университетов, которые помогают заготавливать дрова, чинить избу . Недавно у неё появилась помощница Валентина, которая разделила с ней быт. И даже в этой помощи проявляется та же разница миров. Агафья принимает её с благодарностью, но на своих условиях. Она не станет есть из одной посуды с гостем, потому что это запрещено каноном. Это не неуважение к человеку, это уважение к традиции, которая для неё важнее сиюминутного удобства.
А в городе мы легко жертвуем традициями ради удобства. Съели бутерброд на бегу, помолились? Нет, конечно, некогда. Обед всухомятку, разговоры по телефону во время еды. Мы не замечаем, как теряем сакральность простых вещей. Для Агафьи приём пищи — тоже часть ритуала, продолжение молитвы. И когда она смотрит на нас, она, наверное, ужасается нашему кощунственному отношению к самим себе, к своему телу, которое, по её вере, есть храм.
Ещё один момент, который подтверждает её правоту — это отношение к информации. На нас обрушивается тонны новостей каждый день. Убийства, катастрофы, обманы, политические дрязги. Эта информационная грязь оседает в душе, отравляет её. Агафья лишена этого. Она знает, что в мире что-то меняется — иногда видят огненные следы от падающих ступеней ракет с Байконура . Ей объясняют, что это такое, и она, наверное, молится за космонавтов. Но её не трогают страсти, которые кипят в телевизоре. Она не знает, что такое депрессия от плохих новостей. И это ли не счастье?
Журналисты, которым посчастливилось побывать у неё, отмечают, что первое время чувствуешь себя странно. Нет интернета, нет связи, нет суеты. А потом наступает успокоение. Начинаешь замечать, как хрустит снег под ногами («хрум-хрум»), как красиво лежат тени от деревьев, как дышит река. Там, на заимке, понимаешь, что большую часть того, что мы делаем в городе, можно назвать одним ёмким словом — суета. Мы бежим, бежим, бежим, а куда — сами не знаем. И остановиться не можем, потому что боимся остаться наедине с собой и с этой пугающей тишиной. А Агафья не боится. Она в этой тишине живёт.
Поэтому, когда она говорит: «Как страшно вы живете в городах», это не про насмешку. Это про боль. Ей жалко нас, запутавшихся в проводах, задыхающихся в выхлопных газах, оглушённых шумом рекламы. Ей хочется, чтобы мы хоть на миг остановились и услышали главное — тишину, в которой говорит Бог. Или хотя бы тишину, в которой говорит наша собственная душа, которую мы давно забыли.
Мы считаем её отшельницей, запертой в таёжном тупике. Но если посмотреть с другой стороны, кто из нас на самом деле в тупике? Она свободна. А мы — пленники собственных страстей, привычек и страхов, которые сами себе придумали. И фраза Агафьи Лыковой — это не упрёк, это предупреждение. Это тихий голос из сибирской тайги, который эхом разносится над миром и проникает в самое сердце, заставляя задуматься: а правильно ли мы живём? Не слишком ли дорогую цену платим за комфорт, теряя самих себя? И в этом, наверное, и заключается главный урок Агафьи, урок, ради которого стоит пробиваться через снега, наледи и таёжные дебри, чтобы услышать эти четыре слова и, может быть, хоть немного изменить свою жизнь. Жизнь, которая стала по-настоящему страшной именно там, где, казалось бы, всего много — и людей, и еды, и развлечений. Но нет главного — покоя в душе.