В феврале 2026 года облетела новость: Агафья Лыкова снова осталась одна. Вертолёт Роскосмоса, который добирается до этих мест только по особой надобности, увёз с заимки Валентину — женщину, что приехала в тайгу из самой Москвы, чтобы разделить с легендарной отшельницей тяготы сибирской зимы. Казалось бы, событие житейское и даже привычное: помощники на этой заимке долго не задерживались и раньше. Но всякий раз, когда Агафья Карповна остаётся одна, в этой новости звучит какая-то особенная нота. Нота тревоги, смешанная с удивлением перед её невероятной стойкостью. Кто она теперь? Женщина, которую бросили на произвол судьбы, или человек, в чьей жизни всё идёт именно так, как должно идти по какому-то высшему, неведомому нам плану?
Давайте попробуем понять, что на самом деле стоит за этой историей. Отставить сухие сводки новостей. Забудем на минуту про даты и фамилии в официальных сообщениях. Здесь пахнет не типографской краской, а сырыми дровами, кислым запахом овчины и талой водой. Здесь жизнь течёт не по минутам, а по молитвам и восходам солнца.
Валентина пробыла на заимке чуть больше трёх месяцев. Это срок небольшой, но для тайги он равен целой вечности. Она прилетела в ноябре, когда зима только начинала набирать силу, когда река ещё не встала окончательно, а по утрам уже хрустел первый ледок. Кто она такая, эта Валентина? Известно, что женщина глубоко верующая, старообрядка, много лет трудилась при храме просвирницей — пекла просфоры для литургии. Имела опыт ухода за пожилыми людьми. И главное, ехала она туда не как на экскурсию и не ради того, чтобы потом рассказывать знакомым: «А знаете, я помогала самой Лыковой!» Ехала она на духовный подвиг. Сама так говорила — на послушание. Потому что в миру, в Москве, прожить жизнь праведно можно, но жить рядом с такой легендой, как Агафья, — это совсем другая степень веры.
И вот теперь представьте себе эту картину. Февраль. Хакасская тайга. Горы, заваленные снегом так, что даже звери сидят по норам. В избушке тепло, топится печка, пахнет щами и пихтовым лапником. Агафья Карповна, которой весной стукнет уже 81 год, и её помощница Валентина коротают вечера за разговорами. О чём говорят две женщины, отрезанные от всего мира? О вере, конечно. О молитве. О жизни. Валентина рассказывает о Москве, о храмах, о людях, а Агафья слушает и удивляется тому, как сильно переменился мир. Или не удивляется, а только поджимает губы: суета всё это, тлен. Вместе они молятся по старым книгам, вместе встречают Рождество, вместе переживают лютую январскую буран, когда ветер воет так, что кажется, будто сам воздух превращается в ледяное крошево и норовить содрать с избы крышу . Вместо праздничного веселья — борьба за тепло и за жизнь.
А ведь незадолго до этого, в ноябре 2025-го, природа уже напомнила о своей власти. Река Еринат, которая течёт рядом с заимкой, вдруг решила сменить русло. Просто взяла и повернула. И в один миг смыла в тайгу и баню, и старый дом Лыковых. К счастью, тот дом был уже нежилым, да и новый сруб, построенный волонтёрами, стоял повыше на склоне . Но сам факт: вода приходит и уходит, а человек остаётся. Стоит и смотрит, как уносит его прошлое мутным потоком.
Но вернёмся в февраль. У Валентины обострилась давняя болезнь ноги. В полевых условиях, при отсутствии нормальной медицины, когда до ближайшего фельдшера не то что пешком — вертолётом лететь больше часа, это становится катастрофой. Терпеть боль Валентина могла, но лекарства кончились, а народные средства приносят лишь временное облегчение. Поняла она: надо уходить. И Агафья поняла. Расстались они, как пишут, хорошо, по-доброму. Без обид, без ссор, без упрёков. Валентина погрузилась в вертолёт и улетела сначала в посёлок Иогач, потом в Горно-Алтайск к врачам, а оттуда — в Москву.
И вот тут начинается самое главное. Одиночество. Оно пришло не вчера. Оно вообще никогда не уходило с этой заимки. Просто теперь оно снова стало полным. И когда вертолётный гул стих за перевалом, Агафья осталась одна наедине с хозяйством, с иконами и с тем самым вопросом, который мучает нас всех, но на который мы гоним ответы подальше: зачем всё это? Только если мы гоним, то она принимает.
Вы думаете, она испугалась? Скорее всего, нет. В её жизни это уже было столько раз, что страх, наверное, просто атрофировался за ненадобностью. Она знает цену этой тишине. Она знает, что за стенами избы — сорок градусов мороза и медведи, которые, проснувшись шатунами, бродят вокруг и могут задрать скотину. А скотина — это жизнь. Это козы, куры, собаки. Без них не выжить. Ей скоро исполнится 81 год. У неё болят спина и ноги, артрит даёт о себе знать при любой перемене погоды . И вот она снова одна должна управляться со всем этим. Дрова кончаются быстро, когда топишь каждый день. Воду надо тащить из проруби, пока лёд не встал намертво, а если встал — долбить его пешнёй, тратя последние силы. Коз надо подоить, накормить, почистить за ними. А ещё молитвенное правило, которое никто не отменял. Агафья его не сокращает. Ни при каких обстоятельствах. Потому что молитва — это и есть тот самый стержень, который держит её в вертикальном положении.
Вспомните, как она пережила недавнюю болезнь. Сама рассказывала духовному отцу, что напала на неё «страшная болесть»: давление падало, кружилась голова, рвало так, что и на ногах не устоять. И что же она сделала? Не «скорую» вызвала (её просто нет), не соседей покликала. Она молилась. «Милостью Божией прошла болесть-то», — сказала она потом . Для человека мирского это дикость или фанатизм. Для неё — норма. Болезнь — это испытание, молитва — это щит. И если Господь решил, что ей пора, значит, пора. Но раз не пора, значит, живи дальше и работай.
И вот теперь, после отлёта Валентины, это испытание вернулось. Только теперь к нему прибавилась ещё и бытовая нагрузка, которую они делили на двоих. Тяжело ли ей? Конечно, тяжело. Но жаловаться на судьбу, ныть и причитать — этому её не учили. В той семье, откуда она родом, жалобы считались грехом. Ропот на Бога — вот это страшно. А просто констатировать факт, что нога болит, — это не ропот, это данность.
Интересно ведь как получается: когда Агафья с кем-то, мы за неё радуемся. Мол, вот, не одна, помощь пришла. А когда остаётся одна — мы тревожимся. Но если взглянуть с другой стороны, может быть, именно в одиночестве она обретает ту самую полноту бытия, которая нам, живущим в вечном шуме и суете, и не снилась? Одиночество для неё — не проклятие, а состояние души. Она не одинока, потому что с ней Бог, с ней святые, с ней ангел-хранитель. Она это не просто говорит для красного словца. Она в этом живёт. Каждую минуту.
И всё же, земное берёт своё. Человек — существо социальное, даже если оно 40 лет прожило в изоляции. Агафье нужен собеседник. Нужен тот, кто вечером скажет: «Ну что, Агафья Карповна, завтра погода вроде получше будет?». Нужен тот, с кем можно разделить трапезу. Не физически разделить — еды там хватает, а духовно. Потому что когда ешь один, то и вкус не тот.
Валентина оказалась хорошей собеседницей. Жили они, по словам духовника, «дружно, вместе вели хозяйство, беседовали» . И это дорогого стоит. Агафья, при всей её святости и легендарности, характер имеет твёрдый. У неё свои привычки, свой уклад, который нельзя нарушать. Она не терпит панибратства и пустых разговоров. И если она приняла Валентину, если они молились вместе, значит, Валентина была человеком того же духа. Не просто «волонтёр», приехавший покрутить носом от экзотики, а глубоко верующая душа. Утрата такого собеседника — это, наверное, даже больнее, чем утрата физической помощи. Руки можно найти, а душу — нет. Или, точнее, другую душу ещё поискать надо.
И вот тут встаёт вопрос: что дальше? Опыт подсказывает, что одну Агафью не бросят. Уже известно, что весной, после Пасхи, к ней собирается диакон Георгий Данилов из Орска. Тот самый священник, который во время наводнения спасал старинные иконы из затопленного храма. Человек, судя по всему, решительный и не чуждый подвига. Он вызвался сам — это важно. Значит, есть люди, для которых помощь Лыковой не просто жест доброй воли, а внутренняя потребность. Есть и митрополит, который обещал прилететь летом. Есть студенты из Москвы, которые уже не первый год приезжают помогать по хозяйству: дрова колоть, сено заготавливать, рыбу ловить. Конкурс среди этих студентов — 50 человек на место! . Молодёжь, которая едет в тайгу не за лайками в соцсетях, а за опытом выживания и за общением с живой легендой. Это ли не парадокс нашего времени?
Но до весны ещё надо дожить. А весна в этих краях наступает поздно. Впереди февраль с его метелями, март с капризной погодой, когда днём тает, а ночью всё схватывается ледяной коркой. И всё это время Агафья будет одна. Правда, в ближайшее время к ней обещали отправить спасательную экспедицию. На снегоходах, а потом пешком на лыжах через перевалы. Люди придут, помогут с дровами, с хозяйством, принесут продукты . Но они придут и уйдут. А Агафья останется.
Скажите честно, когда вы читаете такие новости, что вы чувствуете? Жалость? Уважение? Недоумение? Лично я — восхищение пополам с тихим ужасом. Восхищение от того, что человек может быть настолько сильным. Ужас от того, в каком мире мы живём, где такая сила вообще требуется. Ведь если задуматься, то вся наша цивилизация устроена так, чтобы оградить человека от борьбы с природой. Мы приручили электричество, газ, воду из крана. Мы забыли, как это — выживать. А она помнит. И не просто помнит, а делает это каждый день.
И ещё одна мысль не даёт покоя. А что, если Агафья Лыкова — это не просто чудачка-отшельница, а некий «буй», маяк, который природа и история оставили нам, чтобы мы не забывали, кто мы есть на самом деле? Чтобы мы, погрязшие в кредитах, ипотеках, начальниках и пробках, помнили: есть другая правда жизни. Правда, где главное — не сколько ты заработал, а заготовил ли ты сена козам на зиму. Не какой у тебя айфон, а не продувает ли угол в избе. Не что скажут подруги, а простит ли Бог сегодняшние прегрешения. И когда маяк гаснет — когда с заимки улетает очередной помощник, — мы все на мгновение видим эту темноту. И нам становится не по себе. Не потому, что Агафье плохо. А потому, что эта темнота напоминает нам о нашей собственной конечности и уязвимости.
Может быть, поэтому так много людей следят за её судьбой? Может, мы ищем в ней опору? Если она там, в глухой тайге, в 81 год стоит, значит, и мы тут как-то простоим.
Но вернёмся к Валентине. Она улетела, оставив после себя пустоту. В прямом смысле — вторые нары в избе опустели, вторая кружка на полке больше не нужна. И Агафья, наверное, первое время будет ловить себя на том, что начинает говорить вслух, а ответа нет. Или машинально нальёт в две миски похлёбки. А потом спохватится и перельёт обратно в котёл. Эти бытовые мелочи ранят сильнее, чем осознание глобального одиночества. Потому что они — про привычку. Про то, что успело стать родным.
Несмотря на возраст, Агафья Карповна старается следить за собой и за домом. Она не позволяет себе раскисать. В её лексиконе, скорее всего, вообще нет слова «депрессия». Есть «уныние» — грех. И с этим грехом она борется так же, как с больной ногой, — молитвой и трудом. Работа — лучшее лекарство от тоски. Пока рубишь дрова, некогда думать о том, что ты одна. Пока доишь козу, надо следить, чтобы она не брыкалась, и считать пульс животного. Пока читаешь молитву, надо вникать в каждое слово.
Зимой день короткий. А дел много. Светлое время надо использовать по максимуму. Агафья выходит во двор, щурится на солнце, которое висит над горами невысоко, и начинает свой круг. Сначала скотина, потом вода, потом дрова, потом еда себе. И так по кругу. И в этом круге нет места для жалости к себе. Жалость расслабляет, а расслабляться нельзя. Расслабишься — замёрзнешь, не выживешь.
А вы когда-нибудь ночевали в избе, где печка топится по-чёрному? Там особый запах. Пахнет дымом, золой и вековым деревом. Агафья к этому запаху привыкла. Для неё это запах дома. Когда она ложится спать, она слышит, как потрескивают дрова в печи, как завывает ветер в трубе, как скребётся мышь где-то под полом. Это звуки жизни. И пока они есть, значит, жизнь продолжается.
Интересно, думает ли она о будущем? Строит ли планы? Вряд ли. Она живёт сегодняшним днём. Потому что загадывать в тайге — дело неблагодарное. Сегодня ты здорова, завтра прихватило спину — и всё, план «нарубить дров на неделю» провалился. Поэтому она живёт по принципу «даст день — даст и пищу». И это, наверное, самая мудрая стратегия.
Когда новость об отлёте Валентины разлетелась по СМИ, многие, как водится, бросились комментировать. Кто-то предлагал усыновить Агафью (в 81 год!), кто-то требовал отправить к ней комсомол, кто-то писал гневные посты о том, что государство бросило старуху. Но государство здесь ни при чём. Агафья Лыкова — это частное лицо, которое сознательно выбрало такой образ жизни. И помощь к ней приходит не от министерств, а от добрых людей, от церкви, от волонтёров. Это, знаете, такой срез общества: кто откликается, тот и человек. И откликаются многие. И это, наверное, единственное, что в этой истории вселяет настоящий, не показной оптимизм.
Пока Агафья жива, пока она держится за свой уклад, существует связь времён. Мы можем читать книги про старообрядцев, можем смотреть фильмы, но одно дело — теория, а другое — живой человек, который разговаривает с нами на одном языке, но мыслит совсем иными категориями. Это уникально.
Улетая, Валентина, скорее всего, обещала писать, молиться за Агафью и, может быть, даже вернуться, если позволит здоровье. Но тайга не любит обещаний. Она любит дело. Вернётся или нет — покажет время. А пока Агафья снова одна. В сотый раз берёт в руки топор, в сотый раз идёт к проруби, в сотый раз открывает Псалтырь на той же странице, что и вчера. И в этом бесконечном повторе обычных действий есть что-то величественное. Что-то такое, чему мы можем только позавидовать. Позавидовать той внутренней тишине, которой нам так не хватает в нашей вечно спешащей, гудящей, лающей и плачущей жизни.
Закончим этот рассказ не на трагической ноте. Ведь уход помощницы — не трагедия. Это просто очередной этап. Агафья Лыкова осталась на заимке. У неё есть кров, есть еда, есть вера и есть здоровье, достаточное для того, чтобы встречать рассветы. А значит, всё идёт своим чередом. Так, как должно. Так, как она сама выбрала много лет назад. И пока это так, история продолжается. И мы будем за ней следить, потому что она — как тот самый огонёк в окне дальней избы. Он горит, и на душе теплее.