Зима в Западных Саянах — это не просто время года. Это проверка, которую сама природа устраивает всему живому. И февраль здесь, пожалуй, самый ответственный экзаменатор. Еще не весна, но морозы уже не те, что в январе? Как бы не так. Февраль в тайге коварен. Он может ударить так, что деревья лопаются от холода, а птицы замерзают на лету. Для Агафьи Лыковой, которая вот уже почти сорок лет живет одна на заимке в слиянии рек Еринат и Абакан, этот месяц — время особенно напряженной, сосредоточенной жизни. Времени, когда каждый прожитый день — маленькая победа, а каждый глоток горячего чая после протопки печи — почти чудо.
Представьте себе это небо. Не наши городские сумерки, подсвеченные фонарями, а настоящую, космическую черноту, в которую вморожены мириады звезд. Они висят так низко, что кажется, до них можно дотянуться рукой с того самого обрыва, где стоит ее дом. Воздух настолько прозрачен и холоден, что при дыхании он кажется колючим, жидким стеклом, обжигающим легкие. Термометр, если бы он у нее был, показывал бы далеко за минус тридцать, а то и все сорок. Но градусника нет. Зачем он, если есть старые, проверенные веками приметы? Если дым из трубы стелется по земле столбом — жди стужу. Если деревья трещат так, будто кто-то ломает огромные сухие ветки — мороз крепчает. А если звезды искрятся и переливаются всеми цветами спектра, значит, тепло еще не скоро.
Заимка Лыковой со стороны выглядит игрушечной. Маленький домик, прилепившийся к крутому склону, сарай для коз, какая-то хозяйственная рухлядь, присыпанная снегом, и та самая знаменитая лестница, вырубленная в склоне. Семьдесят ступенек, которые ведут от дома вниз, к реке, к проруби, к единственному источнику воды. Летом по этим ступенькам можно сбежать бойко, а зимой, когда они превращаются в ледяной спуск, каждое путешествие за водой превращается в рискованный квест. Ведро, коромысло, скользкие от наледи доски, и под ногами — обрыв и замерзшая река. Оступишься — и прощай, Агафья Карповна. Поэтому каждое движение здесь выверено, медленно и молитвенно. Торопиться в тайге нельзя. Торопливость — признак городской суеты, которая здесь, в царстве тишины, кажется чем-то диким и неестественным.
Кстати, о тишине. Это, наверное, первое, что поразило бы любого, кто рискнул бы добраться до заимки в феврале. Тишина здесь абсолютная, стерильная. Она не просто слышна — она давит на уши, если человек к ней не привык. Нет гула машин, нет голосов соседей за стеной, нет работающего телевизора. Есть только скрип снега под ногами (и то, если идешь), треск дров в печи, и изредка — далекий, похожий на пушечный выстрел, удар от лопнувшего от мороза льда на реке. И еще ветер. Когда он приходит с верховьев Абакана, он воет в трубе, кидает пригоршни снега в маленькие оконца и пытается сорвать с сарая крышу. В такие ночи, наверное, особенно остро чувствуешь свое одиночество. Или, наоборот, свою защищенность, ведь дом стоит здесь уже не один десяток лет, и не такой ветер его видывал.
А каково это — просыпаться зимним утром, когда за окном еще кромешная тьма, а в доме за ночь выстудило так, что вода в ведре покрывается корочкой льда? Первая мысль, которая приходит в голову современному человеку: "Боже, как не хочется вылезать из-под теплого одеяла". Но у Агафьи выбора нет. Ее день подчинен не капризам тела, а строгому правилу. Пока в печи не загудит огонь, жизнь не начнется. Растопка — это целое искусство. Бережно хранимые спички (городские гости привозят их коробками, зная цену этому богатству), сухие лучины, береста, заготовленная с лета. И молитва. Без молитвы у старообрядцев не начинается ни одно дело. Только когда печь-голландка, стоящая в углу, начинает отдавать живительное тепло, мир за окном перестает быть враждебным. Можно скинуть с себя стеганое одеяло и, накинув фуфайку, приступать к делам.
Зимой 2025-го и в начале 2026 года судьба в очередной раз проверила Агафью на прочность именно в этот холодный период. История ее помощников — это отдельный, очень показательный сюжет. Вы только вдумайтесь: дьякон Георгий Данилов, человек глубоко верующий, готовый к лишениям, приехал к ней, чтобы разделить тяготы жизни. И что же? Он пробыл на заимке всего несколько недель. Не выдержал. И дело тут не в слабости характера, нет. Городской человек, даже самый воцерковленный, даже с благими намерениями, просто не готов к тому уровню изоляции и физического труда, который здесь является нормой . А до него была помощница Александра из эвенкийской деревни, казалось бы, человек, привыкший к природе. Тоже продержалась недолго — подвело здоровье. И вот Агафья снова одна. В феврале, когда сумерки коротки, а работы много. Это ли не испытание?
Но Агафья, судя по ее спокойному голосу в редких телефонных разговорах (спутниковый телефон теперь позволяет ей изредка связываться с духовным отцом), не ропщет. Она философски относится к этим уходам. Ведь если разобраться, за свою долгую жизнь она привыкла надеяться только на себя. Помощники — это хорошо, это подспорье. Но когда их нет — это не трагедия. Это возвращение к привычному укладу. Более того, есть в этом одиночестве и своя правда. Трудности, которые обрушиваются на человека в таких условиях, — это своего рода фильтр. Они отсеивают все лишнее, оставляя только главное: жизнь, веру, долг.
Недавно она пожаловалась своему духовному отцу, иерею Игорю Мыльникову, на здоровье. "Кланяться не могу", — сказала она. И в этой фразе, если задуматься, скрыта глубочайшая драма. Для мирянина поклоны — это просто элемент богослужения. Для Агафьи, чья жизнь — это непрестанная молитва, невозможность выполнить положенное правило (а это около трехсот поклонов во время чтения псалмов) — настоящая трагедия духа . Спина, измученная десятилетиями труда, больше не слушается. "Как я в Великий пост?" — спрашивает она. И действительно, как? Ведь пост — это вершина духовной жизни, время самого строгого правила. И ответ отца Игоря прост и мудр: "Господь много не требует от тебя. Дай мне сердце твое" . Вот так и живет: когда тело отказывает, дух должен стать еще крепче.
А заботы никуда не уходят. Козы — ее главные кормилицы и собеседницы. Их нужно накормить, напоить, подоить. Сено, заготовленное летом и осенью, сейчас на вес золота. Его привозят на вертолетах благотворители, но его нужно правильно расходовать, чтобы хватило до самой весны, до первой травы. Куры тоже требуют внимания. Зимой они почти не несутся, но все равно — живность, за которой нужен глаз да глаз. А еще снег. Его выпадает столько, что сугробы за ночь могут замести невысокий забор. Каждое утро нужно брать лопату и расчищать дорожки: к дровянику, к сараю, к лестнице. Иначе просто утонешь в белом плену.
Есть в этом февральском быте и свои маленькие радости. Например, прилет вертолета. В декабре перед Крещением, например, ей доставили продукты и сено. Представьте себе, как гудит тайга от приближающейся машины. Как срываются с деревьев шапки снега. И как выходит на крыльцо маленькая фигурка в платке, чтобы увидеть в белом безмолвии этот кусочек большого мира. Вертолет привозит муку, крупы, овощи, свечи. А еще — письма и новости. Впрочем, новости Агафью волнуют мало. Ее мир замкнут на Еринате, на гряде гор, на тропе к часовне. Весь остальной мир со своей политикой, экономикой и катастрофами существует где-то в параллельной реальности, куда вход ей заказан. Да она и не рвется. Как-то она сказала фразу, которая многое объясняет: "Как страшно вы живете в городах" . И правда, со стороны заимки наша жизнь с ее бешеным ритмом, шумом и суетой кажется настоящим безумием.
Но не думайте, что Агафья — это такой ангел во плоти, отрешенный от всего мирского. У нее, как у любого человека, живущего на грани выживания, характер не сахар. Помощники, которые к ней приезжают, часто сталкиваются с жесткими требованиями. Быт у Лыковых выстроен веками, и любое отступление от правил — грех. Поэтому городские волонтеры, даже самые лучшие, часто получают нагоняй. То не так дрова сложили, то не вовремя встали, то посуду не той тряпкой вытерли . Это не брюзжание старого человека, это мировоззрение. В тайге нельзя делать "как-нибудь". Здесь любая небрежность может стоить жизни. Поэтому строгость — это форма заботы, и многие это понимают слишком поздно.
А еще февраль — это месяц, когда особенно остро чувствуется приближение весны. Хотя до нее еще далеко, но солнце уже начинает пригревать по-другому. В полдень, если встать лицом к югу, можно почувствовать на щеке едва уловимое тепло. Сосульки на крыше сарая начинают плакать, но к вечеру снова замерзают, превращаясь в хрустальные кинжалы. И глядя на это, Агафья наверняка думает о своем огороде. О том, как вскопать гряды под картошку, как посеять репу, как управляться с рассадой. Ведь огород — это жизнь. Это залог того, что следующий год не будет голодным. Пока есть силы копать землю, смерть не придет.
В феврале 2026 года случилось еще одно событие, которое прогремело в новостях, но для самой Агафьи стало лишь очередным подтверждением суровости здешних мест. Весенний паводок (да, именно в феврале об этом уже думают!) смыл один из домов на заимке. Тот самый старый дом, где когда-то жил ее помощник Ерофей, стоявший на самом берегу Ерината. Река, вздувшаяся от подледных талых вод (такое бывает и зимой при резких перепадах температуры), подмыла берег, и деревянная постройка рухнула в воду . Конечно, это утрата. Пропал инструмент, какие-то старинные вещи, память. Но сама Агафья, слава Богу, в безопасности. Ее дом стоит высоко, на шесть метров выше уровня реки . И этот случай — хорошая метафора всей ее жизни. Все лишнее, ненужное, ветхое смывается временем и обстоятельствами. Остается только самое главное, прочное, что стоит высоко и не боится потопа.
Кстати, о безопасности. Рядом с заимкой находится кордон государственного инспектора заповедника "Хакасский" Анатолия. Он живет неподалеку и всегда готов прийти на помощь, если случится беда. Но Агафья старается его не беспокоить по пустякам. Она знает, что у инспектора свои заботы — обходы территории, борьба с браконьерами. И все же само присутствие рядом человека, пусть и не в доме, а за несколько километров, наверное, согревает душу холодными февральскими ночами.
За окном снова метель. Ветер бросает в стекло пригоршни снега, и кажется, что сама тайга пытается достучаться до человека, проверить, не сдался ли он. А Агафья сидит при свете керосиновой лампы (электричества здесь нет и не будет) и читает Псалтырь. Губы шевелятся, выговаривая древние слова, которые звучали в этих стенах еще при ее тятеньке. Печка гудит ровно, тепло растекается по комнате. Козы в хлеву притихли, чувствуя тепло, идущее из дома. И в этом есть какая-то вселенская гармония. Мир сошел с ума, где-то идут войны, сменяются правительства, изобретают новые гаджеты, а здесь, в февральской тайге, маленькая хрупкая женщина продолжает делать то, что считает своим долгом. Она молится. За себя, за ушедших родных, за всех нас. "Молюсь за всех", — говорит она . И от этого становится немного спокойнее на душе.
Февраль на Еринате — это время чистого, концентрированного бытия. Здесь нельзя спрятаться от самого себя в суете, в работе, в развлечениях. Здесь ты остаешься один на один с Богом, с тайгой и с морозом. И если ты выдерживаешь этот экзамен, значит, жизнь прожита не зря. Агафья выдерживает. Она не жалуется на судьбу (легкое сетование на больную спину — не жалоба, а констатация факта), она просто живет дальше. И каждый новый день, когда она открывает глаза и видит заиндевевшее окно, для нее — подарок и новая возможность исполнить свое предназначение.
Глядя на эту историю из уютной городской квартиры, с чашкой горячего кофе и работающим интернетом, трудно до конца осознать масштаб ее подвига. Мы говорим "стойкость", "сила духа", "вера", но эти слова кажутся плоскими и книжными. А там, за семь тысяч километров, простая русская женщина в валенках и фуфайке просто идет по снегу с коромыслом. Идет, потому что надо. Потому что так заведено. Потому что здесь ее дом. И пока она ходит за водой, пока топится печь, пока жива вера в этом уголке тайги, февраль не страшен. Он пройдет, как проходили тысячи февралей до него. Уступит место марту, капели, шумной воде в реке и первой зелени на огороде. А пока нужно просто переждать, перемолиться, пережить стужу. Скоро Пасха. А там и лето не за горами. И снова будут люди, помощь, разговоры. А пока — тишина. Звезды. Мороз. И ровный свет лампады перед иконой.