Ася до боли сжала ручку своей цветастой сумки. Опять.
Свекровь только что поставила на стол большой кувшин с апельсиновым соком, отлично зная, что у Аси на цитрусовые страшная аллергия.
— Глеб, передай жене салат, — ровным, холодным тоном произнесла Нина Владимировна.
Она смотрела сквозь Асю. Три года в этом доме Ася существовала как удобная, но невидимая мебель.
Нина Владимировна, бывшая преподавательница по классу фортепиано, никогда не кричала и не ругалась. Она просто вычеркнула невестку из своей жизни.
В эту субботу всё пошло не по плану.
Глеб привез жену и трехлетнюю дочку Алису к родителям, но на пороге нервно шепнул:
— Мама попросила приехать. Сказала, предстоит очень важный разговор.
В квартире было непривычно тихо. В спальне родителей лежал Аркадий Львович, свекор. Пятый год он тяжело болел и уже почти никого не узнавал.
Нина Владимировна сидела за обеденным столом. Спина прямая, будто к лопаткам привязали линейку. Рядом с ней лежал плотный белый конверт.
Алиса радостно побежала к бабушке. Нина Владимировна поцеловала девочку в макушку. Только рядом с внучкой её строгие черты лица немного смягчались.
— Глеб, отведи Алису к дедушке, — тихо скомандовала свекровь. — Нам надо поговорить. Втроем.
Глеб увел дочку и быстро вернулся. Он напряженно сел рядом с Асей на диван.
— Говори, мам.
Нина Владимировна взяла конверт со стола.
— Мне звонили из клиники. Пришли новые результаты обследования. У Аркадия резкое ухудшение. Врач сказал, что осталось полгода. Может, год. Потом он перестанет сам глотать. Потом он просто забудет, как дышать.
Глеб замер и опустил глаза.
— Подожди, это не всё, — остановила его мать. — Врач сказал еще кое-что важное. Эта болезнь часто бывает наследственной. Нам настойчиво рекомендуют сдать генетический тест. Тебе, Глеб. Чтобы точно знать.
Воздух в комнате стал тяжелым. Ася крепко взяла мужа за руку.
— И для Алисы тоже рекомендуют, — добавила Нина Владимировна. — Чем раньше мы узнаем правду, тем лучше. Нужна ранняя профилактика, строгая диета, постоянное наблюдение.
Глеб вскинул голову:
— Мам, Алисе всего три года! Какой еще генетический тест?
— Обычный. Это просто слюна. Без иголок и боли. Я имею полное право знать, что ждет мою единственную внучку.
Ася подалась вперед и тихо сказала:
— Или не ждет. Генетика — это не окончательный приговор.
Нина Владимировна впервые за весь вечер посмотрела прямо на невестку. Взгляд был колючим и злым.
— Я сейчас не с тобой разговариваю.
— А зря, — голос Аси зазвучал громче от накопившегося напряжения. — Потому что Алиса — моя родная дочь. И решение о её медицинских анализах принимаю именно я.
— Ты работаешь баристой в обычной точке, — отчеканила свекровь. — Ты не принимаешь сложные медицинские решения.
— Я её мать. И это звание гораздо выше любого вашего диплома.
Глеб попытался вмешаться:
— Хватит ругаться. Обе успокойтесь.
Но Нина Владимировна не унималась:
— Глеб, я умоляю тебя. Сделайте этот тест. Я просто не переживу, если с маленькой девочкой случится то же самое, что с моим мужем. Я не вынесу этого кошмара второй раз.
Ася резко встала с дивана. Каждая клетка её тела дрожала от гнева, но она решила идти до конца.
— Нина Владимировна. Я сейчас скажу вам то, что давно хотела сказать. И вы выслушаете меня от начала и до конца.
— Я слушаю.
— Нет. Вы просто ждете удобную паузу, чтобы снова сказать Глебу, как сильно я неправа. Это не диалог.
Свекровь удивленно подняла бровь, но промолчала. Впервые она не отвернулась к глухой стене.
— Три года я прихожу в этот дом, — начала Ася. — Три года вы смотрите сквозь меня, как через мутное оконное стекло. Вы даже не знаете, что я пью по утрам.
Ася сделала смелый шаг к столу.
— Вы не знаете, что я по ночам учусь на медсестру. Заочно. Потому что я хочу помогать таким больным людям, как Аркадий Львович. Вы ничего обо мне не знаете. Вы ни разу в жизни не спросили.
— Я не обязана интересоваться твоими делами, — холодно ответила Нина Владимировна.
— Не обязаны. Но вы обязаны слышать людей. Вы же опытный музыкант. Вы всю жизнь учили других людей слышать ноты.
Свекровь сложила руки на коленях в привычную защитную позу.
— Я сдам этот тест, — твердо сказала Ася. — И Глеб сдаст, если сам захочет. Но Алиса — нет.
— Ты совершаешь огромную ошибку.
— Ей всего три года! Она не будет расти с ужасной мыслью, что внутри нее тикает часовая бомба. Она будет расти как обычный счастливый ребенок. Будет бегать, падать, пачкать платья и очень громко смеяться. Она будет просто жить.
— Если не проверить здоровье сейчас, потом мы упустим драгоценное время.
— А если проверить, то вы будете постоянно смотреть на нее и видеть не живую внучку, а бледную тень больного мужа. Вы превратите детство моего ребенка в вечный зал ожидания страшной беды. Я этого никогда не позволю.
— Ты смеешь мне запрещать? — голос свекрови дрогнул.
— Я вас защищаю! — горячо ответила Ася. — И её тоже. От всепоглощающего страха, который давно сожрал вас изнутри. Пять лет вы живете с родным человеком, который вас даже не узнает. Пять лет вы приносите ему чай, когда он зовет вас именем первой покойной жены!
Глеб попытался остановить жену, но Ася уже не могла молчать.
— Вы умираете рядом с ним заживо. И ни разу не попросили о помощи. Ни у родного сына, ни у меня. Вы гордо твердите, что чужие руки к нему не прикоснутся. А ваши собственные руки уже давно трясутся.
В просторной комнате стало очень тихо.
Нина Владимировна сидела совершенно неподвижно. Её пальцы были чуть согнуты, словно она готовилась взять сложный аккорд. И они действительно мелко, предательски дрожали.
— Вы думаете, я совсем слепая? — голос Аси заметно смягчился. — Вы больше не можете нормально играть на рояле. Ваши пальцы вас совершенно не слушаются. Вы закрываете крышку инструмента не потому, что я ничего не понимаю в классической музыке. Вы просто панически боитесь, что я увижу вашу слабость.
— Откуда ты всё это знаешь? — едва слышно прошептала гордая свекровь.
— Потому что я три года внимательно смотрю на ваши руки. Каждую субботу. Вы передаете тарелки через Глеба не из вредности. Вы боитесь уронить посуду прямо на моих глазах.
Глеб растерянно посмотрел на постаревшую мать:
— Мам? Это правда?
Нина Владимировна очень долго молчала. За стеной было слышно, как Аркадий Львович что-то невнятно бормочет в полусне.
— У меня сильный тремор. Уже полтора года, — наконец тихо произнесла она. — Я проходила полное обследование. Это не болезнь Паркинсона. Просто сильное нервное истощение. От бесконечной усталости. Врач сказал, что мне нужен отдых. Нужна профессиональная сиделка для мужа.
— И вы наотрез отказались, — утвердительно кивнула Ася.
— Я сказала, что обязательно справлюсь сама.
— Но вы не справляетесь, Нина Владимировна. И это совершенно не стыдно. Это абсолютно нормально для живого человека.
— Для тебя это нормально! — вдруг сорвалась свекровь. — А для меня нет! Я тридцать пять лет выходила на большую сцену. Ни одной фальшивой ноты. А теперь я не могу сыграть простую детскую пьесу. Мои руки меня жестоко предали. И ты говоришь мне, что это нормально?
— Да. Говорю. Потому что руки — это далеко не главное в человеке.
Ася подошла еще ближе к столу.
— Главное — это то, что вы пять лет ухаживаете за человеком, который зовет вас чужим именем. Вы не бросили его в беде. Вот это по-настоящему важно. А не ваши красивые аккорды на фортепиано.
В этот самый момент из спальни раздался звонкий детский голос.
Алиса пела. Она пела очень громко, невероятно фальшиво, придумывая забавные слова на ходу.
А следом послышался слабый, скрипучий голос Аркадия Львовича. Он искренне пытался подпевать своей внучке.
Все трое замерли.
Нина Владимировна с трудом поднялась с кресла. Она медленно пошла к спальне больного мужа и осторожно приоткрыла дверь.
Алиса сидела на самом краю широкой кровати. Аркадий Львович полулежал на высоких подушках. Девочка крепко держала деда за палец и пела свою смешную песню.
Старик смотрел на нее очень ясным, осмысленным взглядом. Впервые за долгое время его глаза не блуждали по пустым стенам.
— Лида? — позвал он, заметив жену в дверях.
— Нет, Аркаша. Это я. Твоя Нина.
— Нина... — старик медленно повторил забытое имя, словно пробовал его на вкус. — Нина. Да. Ты всегда так красиво играешь.
Нина Владимировна крепко ухватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. Глеб подошел сзади и очень осторожно взял мать за худые плечи.
Она не осела. Она стояла ровно. Но впервые в жизни она опиралась на кого-то еще.
Они снова вернулись к столу. Нина Владимировна села прямо напротив невестки. Белый конверт с пугающими результатами так и лежал нераспечатанным до конца.
— Ася.
Впервые за три года она назвала ее по имени.
— Да?
— Ты правда учишься на медсестру?
— Правда. Заочно. Занимаюсь по ночам, когда наша Алиса крепко спит.
— Зачем тебе всё это нужно?
— Чтобы помогать слабым людям. Вам. Аркадию Львовичу. Мне не всё равно, что происходит в этой семье. Даже если вы упорно делаете вид, что меня здесь просто нет.
Нина Владимировна опустила уставший взгляд на свои тонкие, дрожащие пальцы бывшей пианистки.
— Мне очень нужна помощь.
Она произнесла эти простые слова с огромным трудом. Тридцать пять лет она никого ни о чем не просила.
— Я больше не могу тянуть это одна. Я совершенно не справляюсь с больным мужем, с огромным домом, с этим вечным страхом. Если ты говорила серьезно про свою учебу...
— Я говорила абсолютно серьезно.
— Тогда мне сейчас нужна не просто дежурная медсестра. Мне нужен живой человек рядом. Не вместо меня. А вместе со мной.
Ася молча встала с дивана. Она подошла к свекрови. Она не стала лезть к ней с жаркими объятиями, прекрасно зная ее строгий характер. Она просто села на диван совсем близко. Плечом к плечу.
Словно они сидели в одном ряду на очень важном концерте.
— Я рядом с вами с самого первого дня. Вы просто не хотели этого слышать.
— У меня всю жизнь был абсолютный музыкальный слух, — горько усмехнулась Нина Владимировна. — Я всё прекрасно слышала. Просто я сильно сфальшивила.
— Ничего страшного, — тихо ответила Ася. — Музыку всегда можно начать играть с самого начала. Я очень терпеливый слушатель.
— Ты просто ужасный слушатель. Ты болтаешь без умолку и очень громко смеешься.
— Это я просто от сильных нервов трещу.
— Я знаю. У меня тоже сильно сдают нервы. Только я от них всегда наглухо замолкаю.
— Вот и будем друг друга компенсировать в этой сложной жизни.
Уголок губ Нины Владимировны едва заметно дрогнул. Она почти улыбнулась. Для женщины с ее железным характером это было равносильно бурным овациям всего огромного зала.
Из спальни снова донеслось пение Алисы. Девочка старалась изо всех сил. Фальшиво. Очень громко. И невероятно радостно.
Аркадий Львович молча слушал внучку. Впервые за долгие, мучительные месяцы он просто внимательно слушал.
— У нашей Алисы совершенно нет музыкального слуха, — тихо констатировала Нина Владимировна. — Совсем нет.
— Я это давно знаю.
— Это передалось ей не от тебя. У моего Аркаши тоже никогда не было слуха. Он всю жизнь преподавал в консерватории только сухую теорию. Играть он толком не умел, постоянно фальшивил. И знаешь, я именно за это его сильно полюбила. За то, что он совершенно не стеснялся своих глупых ошибок.
— Выходит, это от деда передалось? — улыбнулась Ася.
— Да. От деда. Фальшь досталась нам по наследству. Точно так же, как и огромная любовь.
В тот теплый вечер Нина Владимировна впервые за полтора тяжелых года подошла к своему старому роялю. Она медленно подняла тяжелую лакированную крышку. Играть она не стала.
Маленькая Алиса тут же забралась на высокую банкетку. Девочка с размаху ударила пухлой ладошкой по белым клавишам. Раздался резкий, чудовищный звук. Нина Владимировна слегка поморщилась с непривычки.
Потом пожилая женщина села рядом с любимой внучкой. Она очень осторожно положила свою слабую, дрожащую руку поверх теплой детской ладошки.
Вместе они плавно нажали всего одну белую клавишу. Ноту «до» первой октавы.
Раздался один долгий, глубокий и кристально чистый звук.
И этого было вполне достаточно.